прóпáсть

«…я не понимаю…» Солнце цвета яичного желтка расплывалось по сковородке столичного неба. Сеул накрыл едкий смог. Не работал светофор, трава щекотала брюхо гусенице трамвая. Стояла жара, стоял гул, стояли автомобили, и Тэхён тоже стоял. Не знал, как идти. «…он жив?..» До больницы было три сотни шагов; на пешеходном переходе его обогнала пожилая парочка, и он неуважительно подумал, что сил совсем не осталось. Не держали ноги. С самого утра возился в цветочном, расставлял новые глиняные горшки; с верхней полки слетела позолоченная китайская статуэтка кошки с качавшейся лапкой. Разбилась. Устал. Разбились колокольчики над дверью в магазин — он сильно хлопнул дверью, когда уходил. Ему что-то сообщили. «…жив, но…» У Чонгука что-то случилось. У него на работе постоянно что-то случалось: очередной аврал, или неадекватный пьяница разнёс регистратуру, или медсёстры, воровавшие шприцы и бинты, жаловались на условия труда, или идиотская шутка патологоанатома Хосока на утренней пятиминутке, и идиотски рассмеявшийся Чонгук, и всякое-всякое прочее. Он всё рассказывал сам, они ужинали под эти истории, а полчаса назад Тэхёну позвонил чужой человек, и это был не Чонгук, не его номер, не его голос в трубке ему что-то сказал. Две сотни шагов он думал, что ему показалось, будто всё было плохо, он же всегда имел эту дурную моду делать из мухи слона, драматизировать и всякое-всякое прочее; последнюю сотню шагов Тэхён ждал, что его встретят у ворот, что его встретит Чонгук, позволит влететь в широкую грудь с разбега, потому что его напугали, потому что он был совершенно потерян и так сильно хотел найтись, но Чонгук к нему не вышел. Он его не встретил. «…антидот… происшествие…» А у Тэхёна пальцы были перемазаны в земле, он выбежал в фартуке, в переднем кармане остался садовый секатор, в кладовке магазина остался включённым свет. На проходной охранник смотрел на него с каким-то откровенным стыдливым сочувствием, хотя то, может, нагнетал страх, и всё опять только казалось. Показалось, будто Чонгук прошёл в толпе неразличимых белых халатов, у них у всех были смазаны лица, они вросли в холодную плитку больничных стен, а Чон мелькал вокруг, как малёк в воде. В коридоре Тэхён споткнулся о ножку кушетки, пока пытался угнаться за чужим призраком. Он чувствовал, как сходил с ума от неизвестности, как ноги вкрай переставали его слушаться, как сердце больно врезалось в перила рёбер, едва не перекидывалось через них, и тошнота подкатывала к горлу. Он не знал, что делать. Он не знал, что ему следовало делать и куда следовало деться. Куда делся Чонгук? — Тэхён, нужно было позвонить… — кто-то нашёл его совершенно беспомощным у двери в чонов кабинет, старавшимся открыть запертую дверь, тыкаясь туда-сюда. — Пойдём со мной. — Юнги! — Спокойно, ладно? Не нервничай. — Юнги! Тэхён задыхался. Ему больше ничего не оставалось. Кислорода и подавно, да только он им взаправду давился. — Он жив, не переживай так, я умоляю тебя, — участливо шептал мужчина, поджав губы, приобнимая его за плечи. Они куда-то шли, или это только тот, другой человек, шёл, тянув за собой потерянного, как на тросе искорёженные машины вытаскивали из кюветов. Но друг не понимал, о чём говорил. Никто не понимал. Жизнь была растяжимым понятием. Тэхён был жив тридцать с лишним лет, он был жив полчаса назад, и с утра он — тоже, и здесь его не прямо с порога направили в морг; физическое тело всегда нуждалось в каких-то мелочах ради убогого существования на грешной земле, за которое все так цеплялись: воздух, вода, пища. (Аромат с его шеи, его выдохи ровно в рот.) (Его тёплая слюна, их перемешанная.) (Соль его кожи, кристаллы на паутине грудной клетки.) Не стать физически Тэхёну оказалось проще простого — достаточно было только отнять Чонгука; духовно — он знал — их никто никогда не мог разделить, так что не было смысла сильно нервничать. Он так думал. Он бы пошёл за Чоном. Куда бы его (их) ни направили, даже если прямо с порога. Но души есть души, им была свойственна бесконечность, а бренное существо различало отмеренное тепло, так что Тэхён пытался себя обмануть, ему ведь так ничего и не объяснили — Юнги вёл его под руку, как слабоумного, и наверняка сомневался в том, что двоим вообще стоило видеться в таком состоянии (он же знал про состояние второго, только для Тэхёна тот был первым, первымпервым), но ему заявили со всякой серьёзностью в голосе: — Я умру, если его не увижу, Юнги. Он сильнее всей моей жизни. Он мне её нужней. Вот же бред. Вот же хрень полная — ловил себя на мысли, будто успел уже похоронить мужа. Надо же так фантастически сильно любить! Разве что такой механизм преодоления был вполне себе разумеющейся реакцией на все потуги этого бессовестного мира Чонгука у него отнять. Забери и больше не терзай меня одолженным счастьем. Одиннадцать лет он жил в перманентном страхе, как однажды его разлюбят; скажут: «Ухожу», его Чонгук ему скажет: «Я переболел тобой. Я тебя отпускаю»; он заберёт свои вещи из их общего дома (может, не все, может, за зимними приедет попозже), в квартире завянет каждый цветок — Тэхён вместе с ними, потому что Чонгук всегда был и его почвой, и его корнями; он врос глубоко внутрь, он оплёл каждую кость, и без него не было света. Тэхён знал, что однажды что-то должно было произойти. Что-то плохое, или ужасное, или разрушительное. И это было как будто бы даже «наконец-то». Он знал, всегда был уверен, что жизни им не дадут; психолог говорил, что он сам себе не давал жизни, но и это ему давно было известно. Да и какой толк был от этого психолога, от всех предыдущих, если они его из Чонгука не вытащили. Если он утонул, но никто его за шкирку назад не вытянул, чтобы он вдруг не пошёл следом за Чоном, случись что. Все ведь знали, что он пошёл бы. Он ведь пошёл. А вот его в самом деле из тебя вырвали, Тэхён шёл и думал, вырвали из тебя, и больше его нет. Вмиг. За магазином присмотрит Чимин, у него остались инструкции; из их домашней библиотеки книги уйдут на переработку или в читальные обменные центры; Юнги заслуженно засядет в кресле Чона как второй лучший кардиолог (для кого-то он станет первым). Все сохранят память о них двоих, только это станет уже второстепенным, малозначительным — Тэхён всех забудет. Он давно всех забыл, и ему едва ли было хоть сколько-нибудь стыдно — всё гасло и меркло без Чонгука. Без него. Не было. Света. А свет нужен был лишь, чтобы его видеть; воздух — лишь слышать его дыхание или шёпот. И если Чонгука не было, то Тэхёна тоже не могло быть. Как света в палате без окон, где он стоял почти на коленях, влепившись взглядом в больничную койку. До неё было около тридцати шагов. Десять, если сорваться на бег. Сорваться на бег и в самом деле свалиться перед ним на колени, просить прощения, просить и просить за что бы то ни было, просить не уходить; и разве было б всё так эгоистично, если Господь сам создал их половинами общего целого? Это не то, что самовольно решил Тэхён, но в этом отношении ему никогда не нужен был выбор. Живой. А я ведь уже собрался за тобой туда. Вдруг стало так стыдно. За неимением критического мышления он в очередной раз смог только разнервничаться и растревожить людей вокруг. Рядом Юнги ободряюще похлопывал по плечу, однако Тэхён очевидно добавил ему нервотрёпки. Мужу тоже она была нужна в последнюю очередь, но если бы всё было так просто, если бы он мог просто сказать себе: «Думай. Думай и делай», а потом думал, думал и делал, разве не сказал бы? Следил, как мерно двигалась от вдохов и выдохов чужая грудь. — Ему вкололи «Камикадзе», — Юнги следил, как Тэхён не двигался вовсе. — Что? — Чонгук же сказал тебе, что сегодня должна была пройти вакцинация первой партии добровольцев? — Да, — но как будто «нет», но как будто я не переживу эту правду. — Один из добровольцев напал на сотрудницу, когда она вводила ему препарат. Чонгук и ещё несколько врачей кинулись ей на помощь, а тот придурок выхватил шприц и всадил его Чону в плечо. — О чём ты? — Тэхён непонимающе качал головой, пялясь на чужую руку с подёргивавшимися пальцами. — Препарат, — медленнее повторил доктор, — вакцина. «Камикадзе». Он говорил тебе? Для больн… любящих людей разработали лекарство, оно разрушает нейроны этой связи в головном мозге. — И его вкололи Чонгуку? — как-то глупо переспросил Тэхён. Он уловил чужой кивок боковым зрением, словно Юнги тяжело было это повторить. — Много? — Относительно, но точно не необходимую дозу, — они вдвоём смотрели на дремлющего Чона. — Ещё у него в плече обломилась игла, — Мин сразу же успокоил резко развернувшегося собеседника: — Вытащили уже. Бракованная партия. Прости ему, что он уснул, — тихо просил Юнги, — Чонгук сам перенервничал, просил не звонить, пока не уедет полиция, пока не пройдёт операция и так далее. Весь трясся за тебя. — Правда? Вот оно что. У Тэхёна не находилось сил подойти к постели, даже когда ушёл Юнги и они остались совсем одни. Свет тоже не вмешивался в их молчание своими электрическими импульсами, только маленький ночник в форме сердца отбрасывал безобразную грязно-жёлтую тень на стену над головой мужа. Чонгук дремал, беспокойно подёргивая пальцами рук. Тэхён подвинул к кровати стул, надеясь (но не стараясь), что звук мужа разбудит, чтобы не пришлось сидеть наедине со своими мыслями. Но этого не случилось. Погладил его ладонь. А у Чонгука рука была жёсткая, кожа на ней сухая, потому что он на работе часто мыл руки. Тэхён ему каждый месяц покупал крем, но тот забывал про него. Забывал… про него… Случается. Тэхён думал о том, что это мог быть их последний раз так близко, почти даже интимно. Приложил к щеке чужую ладонь, та быстро её нагрела. Чонгук прогонит его? Когда проснётся, прогонит? Даже не пожалеет. Они наверняка всё сделали так, чтобы нельзя было сожалеть, чтобы жечь мосты без раздумий, когда ты всё помнишь, но это больше не вызывает внутри никаких чувств. Каково быть простым воспоминанием? Каково было не остаться даже прошлым? Насколько был мелок песок, в которую раскрошило их связь? Плакал ли он? Нет. Почему-то совсем не хотелось. Тэхён упёрся лбом в предплечье Чонгука, скрестив на груди руки, сжимая сгибы локтей сильно пальцами. Боль не трезвила (а он и так был в каком-то непозволительном трансе), куда там. Боль наказывала. Тэхён был виновен во многом. В том, что иногда они ссорились, или не проводили вечер за чем-нибудь совместным, или не каждый день говорили друг другу «Я люблю тебя», он Чонгука не просил, а надо было, наверное, чтобы оно ему куда-нибудь там, в голове, въелось, впиталось, вросло, и нельзя было бы отвертеться, мол, Господи, да оставь меня в покое, Тэхён, оставь меня! Мол, я устал, понимаешь ты или нет? Мол, я больше не люблю тебя, я не хочу жить с тобой из жалости или из чувства долга, я устал жертвовать собой, и это не «ничего страшного». Мол, сколько это должно продолжаться? Прощался ли он с супругом? Конечно нет. Куда бы он от Чона делся? Был один только путь, но он для отчаявшихся, покинутых насовсем, а у Чонгука на пальце всё ещё блестело кольцо. Это была неравная любовь, разновеликая, всегда она. Всегда так было, Чон всё время ему твердил про здоровые чувства, в общем и целом, физически и ментально они не должны были быть спаяны, но разве такое объяснишь добровольному утопленнику? Не спаяны, как якорь и дно, только якорь всегда ко дну шёл, и его это дно постепенно глотало, так было, и это тоже не Тэхён придумал. Спустя шестнадцать минут он встретил сонный взгляд цвета ирисок, ещё несколько секунд Чонгук туго соображал, схватившись за край одеяла. — Тэ, — его позвали совсем глухо, слабо. — Тэ? — Я рядом, — он неспециально вылавливал тревожные звоночки, но разве их всё ещё было мало? — Где-нибудь болит? — Плечо ноет, — супруг пялился неотрывно, едва моргая. — А у тебя? — Сильно ноет? Позвать кого-нибудь? — на вопрос отрицательно мотали головой. — Хочешь пить? — Тэ, как ты себя чувствуешь? — настаивал Чонгук, схватив его за ладонь. Тэхён чувствовал одну лишь усталость, хотел только спокойствия, но готов был беситься, орать и ругаться, мол, какого чёрта, Чонгук, ты спрашиваешь, какого чёрта ты хочешь услышать. Какого чёрта, Чонгук, меня припёрло так сильно любить, — любить — что от малейшей кочки я лезу в петлю, Чонгук? Ты же доктор, ты должен знать. Лечи, ты ведь клялся. Спокойствие всегда было только иллюзией, в мире сердец разбитых и несобранных — буквально — не могло существовать подобного верования. Неизменно: либо буря страстей, либо безразличие. Чонгук странным образом не демонстрировал ни первого, ни второго, и нельзя было слёту сказать, что он Тэхёна безмерно любил, что добровольно топил себя в этой мании, но на фотографиях так прижимался к нему (он постоянно прижимался, а то лишь для тех, кто судил только со стороны), и в разговорах с коллегами (!), в разговорах с коллегами тэхёновы цветочные горшки, его маленький магазинчик и борзые поставщики проскальзывали чаще нормы для того, кто якобы ничего не чувствовал. Чонгук попросту был безмятежным, пытался взрастить это и в супруге, но, наверное, получалось хуже некуда. Он был не от мира сего. И тогда… Тэхёну было далеко до спокойствия, дальше, чем всем в этом мире вместе взятым. Чувства скукожились, смялись в полную неразбериху, и он сам с трудом мог сказать, что конкретно ощущал. Наверное, правда усталость. А за ней его непотребное депрессивное желание помереть уже наконец-то, потому что ему никогда не удавалось оказаться хоть немного готовым к испытаниям, что посылал Господь. И было ведь невдомёк, что в том и заключался весь смысл. — Не знаю. А как нужно? По лицу скатилась слеза, как камни и снег падали с гор — разрушительно. Смертоносно. Тэхён сразу же стёр её, громко хлопнув по щеке свободной ладонью. Что нам с тобой принесёт следующий миг? — Ничего… ничего не произошло, Тэ. Ничего страшного не было, — Чон и сам ощутимо разволновался, сжимая чужие ледяные влажные пальцы. — Наверное. Была глухая палата, слепой свет в ней, размазанный по гладким стенам. Были два немых существа, и никак им не удавалось друг до друга докричаться. — Тэ… — Мы поедем домой? Или ты хочешь остаться здесь сегодня? — Конечно поедем домой, — Чонгук медленно поднимался с постели, не сводил глаз с чужого пустого лица. Пустого… Тэхён вправду был пуст. Возможно, устал бороться за что-то, что априори его не значилось. Оно досталось ему случайно, это была ошибка — никакое не исключение. Но последний раз убедиться в этом оказалось больнее всех предыдущих, и он так не хотел продолжения всей этой трагедии, когда бы его вновь заперли в кольце жалости руки, которые и сами были бы скованы. Чонгука нельзя было ни о чём больше просить, он дал слишком много, он отдал ему десять лет своей жизни, Тэхён, возможно, отдал ему остаток своей, но ту он ни во сколько не оценивал, эту дешёвку. Он только страдал, и за свои тридцать с хвостиком так и не научился хоть как-нибудь эти страдания минимизировать; Чона они задевали тоже — супруги делили их, как еду или постель, и, как бывает, всё это вошло в привычку. Наверное, поэтому так тяжело стало слышать Чонгука, продолжать эту тему про препарат — она выбивалась из нормы, она была непривычна, и разносила весь его маленький мир в щепки. Чонгук разлюбит его, когда подействует вакцина. Когда она разрушит все их связи, превратит их в пыль, превратит в пыль Тэхёна — в чоновой голове, да и снаружи. Если не превратила уже. Они возились с этой дрянью столько лет, Чонгук спонсировал разработку, участвовал в стольких конференциях, привлёк кучу народа, он душу туда вложил, поэтому она не могла не сработать. Она не могла оказаться провальной. И до настоящего момента Тэхён не задавался вопросом, а почему он так рвался её изобрести? Так глубоко не вдумывался. — Зачем была нужна вакцина? — сухо спрашивал он, пристёгивая ремень безопасности. Тэхён сидел на водительском месте. Не поворачивал головы. — Чтобы люди не умирали от любви, — Чонгук смотрел в лобовое стекло, солнце слепило глаза. — Я уже говорил тебе об этом. — Я забыл. Прости. Это было сделано ненамеренно. Намеренно была сделана вакцина, которая разведёт их. По углам, в загсе, по разным мирам. У кого-то пункт назначения был котёл Сатаны за эгоизм и сомнения в милости господней к детям своим. Мне твоя вакцина не помогла. За это тоже прости. Они не поговорили, да и в целом Тэхён не знал, о чём там можно было говорить. Только лишний раз доказать, что он был истеричным и инфантильным. Чонгук это знал. Он это знал, прекрасно знал! И когда впервые сам поцеловал его, и когда забрал его к себе в дом, и когда поделил с ним постель и… фамилию. Клялся в вечной любви, но это была одобренная природой зависимость под шапкой якобы исключительности, псевдопривилегированности. Им бы чуть-чуть баланса, Тэхён думал, да-да, баланса; Чонгуку бы чуть-чуть отсыпать чувств, чтобы он любил поярче, пожёстче, чтобы… В тисках его рук, и задыхаться от ощущения чужого неутолимого голода. Вот что он думал, лёжа в кровати к нему спиной. Они не спали, Чон какое-то время тяжело дышал в затылок, проминал рукой матрас совсем рядом, как будто сдерживал себя от привычного объятия. А Тэхёна только трясло от тех его действий, он боялся завыть в голос, но если бы Чонгук обнял его тогда, честно, если бы он просто, на хрен, его прижал к себе, Тэхён бы прорыдал всю наволочку, всю простынь, всю чонову рубашку, он бы вцепился в мужа, как клещ, как пиявка, как анаконда в бедную жертву. Он бы ему сказал всё, что отравляло больное сердце, всё-всё рассказал бы, он клялся сам себе, что ничего бы не утаил, но Чонгук его не обнял. Почему? Он не рассказал. Тэхён знал, что у него с каждым годом всё ниже съезжала крыша. Окончательно и неизлечимо. Чонгуку наверняка самому тяжело было это наблюдать, но какой у него оставался выход? У них? Месяц тянулся, будто влипший в мёд. Чона выслали в принудительный отпуск, и они теперь чаще сталкивались в общей квартире. Тэхёну казалось, что их дом вывернули наизнанку, поэтому острые углы каждой комнаты врезались ему в спину, царапали позвоночник, дробили грудь. Он пришёл в себя, да, ему стало полегче, и всё у них более-менее стабилизировалось (точнее, опять у Тэхёна был перевес, но это вполне себе вписывалось в его норму, их норму), когда он понял, что вновь повёл себя как грёбаный эгоист — у Чонгука сорвалась презентация, ему устроили потасовку и повредили плечо (об этом хорошо напоминал шрам в ореоле грязно-зелёного синяка с желтоватыми отсветами), поэтому Тэхён извинялся. Часто и почти даже назойливо. Чонгук заверял, мол, ерунда, не бери в голову. Возможно, то была ещё одна эгоистичная попытка себя отвлечь от того, что творилось внутри. Внутри той самой головы. Они целовались. Они обнимались. Они занимались любовью (любовью?). Эта та часть взаимоотношений, без которой Тэхён не мог существовать. Всё было почти как прежде, конечно, за исключением разговоров, но он честно не мог представить, как их можно было реанимировать. Он чувствовал себя глупо, потом ему снова стало стыдно, потом обида опять вскипела ко всем окружающим, и он мысленно обвинял Чонгука в том, что он был просто Чонгуком; что он был вот таким; и отношения с ним всегда были и останутся связанными с болью, парадокс. Чимин как-то сказал, что супруги врачей были «самыми здоровыми на свете людьми», но у Тэхёна нашлось достаточно контраргументов, так что шутка не обрела смысл. Ему казалось вообще, что медицина являлась областью глобальной мутации, и у её служителей вырабатывалось нездоровое (хе-хе) желание вариться в чужой боли, поэтому жизнецелые люди в них интереса не вызывали. И в дом к себе врачи тащили наиболее жалких и обделённых, чтобы себя держать в форме, свои навыки, там, и так далее, а не из побуждений чистой любви. Ему так казалось. С другой стороны, опустить руки шло вразрез с заповедью господа бога их, Гиппократа, поэтому Чонгук Тэхёна забрал себе, как будто то был последний способ ему помочь. И это не Вселенная расщедрилась им на шанс, это просто Чонгук был и остался хорошим доктором. Ну люби, раз уж так вышло. — Посмотри на меня? — он звал Тэхёна из той идиотской прострации, в которую сам же его с головой окунул своим альтруизмом. — Давай поговорим? — О чём? — О нас? — у него огорчённо нахмуривались брови и поджимались губы. — А что с нами? Разве что-то есть? — В том-то и дело, что нет, — слова радиоактивные врезались за пазуху (бог их кидал как камни). Тэхён тяжело сглотнул. Они друг друга не понимали. — Вот как. — Ничего не произошло, Тэхён, вакцина оказалась пустышкой, она не подействовала. — Ты думаешь, я идиот совсем? — Тэ… — Прекрати прибедняться, — он нервно передал ему свежий выпуск газеты. Разноцветная глянцевая бумага прилипла к влажным пальцам, поэтому Тэхён нечаянно надорвал уголок. — Всё получилось, как ты хотел. — Тэ… — Чонгук быстро просматривал параллельные колонки цепочек букв, они были словами, что-то сообщали. Он вряд ли понимал что. — Тэхён, это бред. Они врут все. Ничего не подействовало, это проплачено, понимаешь? — Прекрати. — Иди ко мне, пожалуйста. Тэхён, иди сюда. — Нет, мне нужно в магазин, — Тэхён поднимался со стула так, будто впервые вставал на ноги. Будто он разучился ходить, врезался бедром в угол стола. Будто его тянуло к земле, к самому ядру, растворить себя в магме. Ему предстояло бежать, бежать далеко от Чона, лишь бы не получить ответы на собственные вопросы, которые он бы непременно задал: во сне или наяву. Ему нужно было остаться любимым. Даже если всё было фальшивым. — Подожди, Тэ. Пожалуйста. Сердце стонало в решётке рёбер. Он думал, вот оно. Сейчас. «Да, я больше не люблю тебя, Тэхён». Это не стало каким-то грандиозным скандалом, Тэхён не играл в недотрогу, не пытался никого обидеть или уколоть, он не хотел ссоры, просто так вышло. Просто с утра у него расщепило на атомы сердце, достаточно было только прочесть пару строк. Он не был рад за тех людей, он ненавидел их. Он их ненавидел за то, что им повезло, за то, что они благодарили грёбаного Чонгука, филантропа и поистине врача от бога, за то, что она сработала даже быстрее, чем все рассчитывали. Они все излечились, а Тэхён теперь высыхал от никому не известной болезни. Или известной, вполне себе даже банальной, может, он бы сказал «мейнстримной», но Чонгук не собирался его лечить. Да и как бы он смог? Может, он всё это время врал, врал целый месяц, может, он вообще всегда врал. Может, «нет» с ними и значило ровно то, что Тэхён подумал. Может, сам Тэхён был далеко не инфантильным и эгоистичным, а элементарно заранее предчувствовал подобный исход и пытался себя уберечь, но не распознавал сигналов собственного тела. Может, Чонгук издевался над ним. В ту минуту, когда просил вернуться, подойти к нему близко, только чтобы ему проще было всадить клинок в тэхёнову грудь. Может, он притворялся любящим из жалости, поэтому так плохо получалось. Тэхён зарыдал. В коридоре у зеркала, в рамку которого уголком вцепилась их свадебная фотография. А в отражении затравленным зверьком показался такой же худощавый скелет с претензией на роль на хрен никому не сдавшегося Квазимодо, но то тоже была избитая история, их театр закидали всякой тухлятиной. — Тэхён-и, пожалуйста, — тоскливо ещё раз позвал Чонгук из кухни. Он хотел обернуться и устроить ему настоящий дебош, побить стёкла и стены, разворотить к чёртовой матери каждую комнату, снести к херам все горшки и вазы с цветами, потоптаться на их трупах, кощунственно и бесчестно, чтобы… Чтобы они все знали, что жалость страшнее, противнее смерти. И лучше было ему умереть как неуправляемый придурок, нежели как псина с заправки, которой сострадали все кому не лень. Только у него всё внутри рухнуло от вида Чонгука на коленях. — Тэхён-и… — он звал его, как кошка своего потерявшегося малыша. — Чонгук… — Не могу так больше, Тэ… — на лице блестели шрамы от слёз. — Не могу… в чём я виноват перед тобой? — Чонгук! — Тэхён кинулся к нему, падая на ходу, врезаясь в сильное тело. — Ни в чём, Чонгук, ни в чём! Это всё я! Я! Яяя! Чонгук, не плачь, пожалуйста, Чонгук! — вытирал его щёки, прижимаясь ближе кожи. — Я дурной, я ужасный, Чонгук! Ты ни в чём… Чонгук! Глаза в стекле слёз. Слова в стекле шёпота. Трещали, как на морозе. Они их вдвоём совсем не различали, Тэхён запутывался в обрывках фраз, он всё что-то скулил, так надрывно, как в церковном хоре. — Тэ… — Я тебя очень, Чонгук, я тебя безумно, — поцелуи врезались в кожу, почти даже в мясо, будто заточенные. — Боюсь тебя потерять, понимаешь, Чонгук? Каждый день боюсь. Не смерти. Жизни без тебя не вынесу, Чонгук, сколько бы мне её ни отмерили. — Разве я собирался куда-то уходить? — Вдруг захочешь однажды? — он чувствовал чужие колючие объятия, пальцы-стрелы, они кромсали складки его искалеченного тела. — Вдруг она подействует, ты мне просто скажи, Чонгук, просто скажи, ладно? Когда подействует, она же не резко всё обрубит? — Она не подействует. Я не перестану тебя… — Не переставай… не переставай, Чонгук, пожалуйста, — он хватался за широкие плечи в попытке хоть как-то себя сдержать, — только ты всё равно скажи, как что-то почувствуешь, хорошо? — как перестанешь что-то чувствовать. — Мне лишь бы остаться любимым тобой. — Что ты задумал, Тэхён? — строго спрашивал Чон, у него темнел взгляд. — Ничего, — он улыбался в ответ, как полоумный. — Ничего, любимый. — Тэхён, — Чонгук глубоко дышал, усаживая его к себе на колени, — думаешь, она настолько жестока? — он имел в виду общую матерь их — Вселенную. — Думаешь, свела нас, чтобы потом друг от друга вот так отрывать? — Думаю, если все будут счастливы, люди перестанут друг друга ценить и стараться ради чего-то, поэтому мы для них показательные. — Тэ, весь оставшийся мир показательный для нас. А мы с тобой — вера в лучшее, в то, что бывает по-другому. — Как «по-другому»? Разве я не отравляю наше «долго и счастливо», Чонгук? — его шёпот срывался, как крыши домов в ураган, — с внутренним гортанным грохотом, и слёзы (чьи?) увлажняли чонгукову футболку на груди. — Конечно нет, моя радость, — его прижимали к себе, будто тряпичного. Вот так резко, не церемонясь и не боясь доломать — может, Чон знал, что хуже быть не могло. Тэхён выл в его плечо. — Конечно нет, ты — моё счастье. А я твоё? — Да, Чонгук, да… — Хорошо, это хорошо, — он гладил его по спине, целовал в шею. — По-другому быть не может, Чонгук. Прошло. Буря прошла. Прошла. Только песок остался, и он сам его себе в глаза сыпал. Не смотрел телевизор, не листал новостных лент, не читал газеты. Чонгук вышел на работу, и к нему Тэхён тоже больше не заявлялся. Там совсем было не избежать заинтересованных взглядов или, что ему поперёк горла вставали, сочувствующих. — На хрен пошёл. — Что? — его недоумённо разглядывали под лупой очков. Офтальмолог обиженно хмурился. — Я сказал тебе идти на хрен. — Тэхён! — Господин Чон, — исправил его обидчик. — Лечить меня я не просил. Они встретились и разошлись в коридоре больницы, то был последний тэхёнов визит. Они ничего не знали. Ничего. Ничего! Ничего-ничегоничегоничегоничего! НИЧЕГО! Они не знали, как всё было с Чонгуком! Как было приятно его целовать, сцеловывать собственное имя с его губ! Как было приятно чувствовать его запах и вибрацию от низкого голоса, прижимаясь к его груди! Они не знали, что Чонгук утеплил пол на лоджии, чтобы ни Тэхён, ни его цветы не мёрзли. Они не знали, как было хорошо на его коленях — голове и всяким другим частям тела! Они не знали, что Чонгук говорил о ребёнке. Не знали… как было хорошо с ним в общем и целом — просто быть, Господи, я же не так много просил, боже… Человеку пристало учиться чрез опыт, потому он сопереживал каждому бобику в шубе в проплешинку; собачке нужно было дать корку хлеба, потому что он знал, каково быть голодным; собачке нужно было построить будку, потому что он знал, каково быть замёрзшим; собачке нужно было посочувствовать, может, даже пустить перед ней слезу, потому что он знал, каково быть брошенным. Или изначально ненужным. Но им было невдомёк. Им было плевать, всем им… Всем этим сраным псевдопонимающим псевдоэмпатичным псино… человеколюбам. Пусть бы они все провалились к чёртовой матери. Они ничего не знали, они не жили им так, как жил я. И Тебе, Отец мой Всевышний, всегда было плевать, правда, Ты всё это знал. Они ничего не знали, а Ты знал. — Я думаю, взаимность в нашем с ним случае сыграла не такую уж и большую роль. — О чём ты? — собеседник задерживал на нём долгий взгляд. — Я всё равно мучаюсь, как если бы он не любил меня. И его мучаю, как если бы сам совсем пустовал сердцем. Как если бы он был… им. — Ты не хочешь никого жалеть, себя в том числе. — Мы не обездоленные, чтобы всё время давать себе поблажки. Друг другу давать поблажки. — Мы обездоленные, Тэхён. — Что? — Люди рождены чувствовать, пусть даже мучаться, а ты бежишь от своей сути. — От сути? — С ним тебе надо быть обездоленным и жалким. Слабым. — Тогда меня больно ударят. — Или нет. В этом весь смысл. Ты доверяешь ему свою беззащитность. — Но я ведь и так доверил! — И по сей день ждал удара. Кто ждёт, тот обязательно дождётся. — А как ещё жить?! У кого-то нож, у кого-то спина. — Только ты не живёшь. И никогда не жил. Чонгука обнимали в момент понежневшие его руки; целовали в секунду оголодавшие его губы; к сильной груди прижималась его лихорадочно сотрясавшаяся; сердце в кандалах вен и аорт сбивалось в своих аритмичных попытках выпрыгнуть изнутри (как всегда). Никогда не отпускало. Вряд ли отпустит. Это была не ночь — ад, где солнце совсем не вставало, постель превратилась в чугунный котёл, страсть — в кипящий бульон. Их ошпаривал кипяток запредельного влечения, тела впивались друг в друга, как Андромеда и Млечный путь, их тянуло друг к другу, так сильно тянуло, кости дробились в порошок, чтобы потом осталась неотделимая горсть пепла. Чонгук смотрел по-звериному, совершенно иначе, он был неземным, и натиск его бесчеловечности разрывал все связки. Он врывался внутрь хаотично и беспорядочно, задыхался в чужую вспотевшую шею, может, хотел и её разорвать в клочья. Тэхён не смог декодировать его импульсы. Электрические. Их вдвоём не существовало, были только космос и притяжение. Наверное, разрушение. Их атомы распались, потом срослись обратно разрозненно, перемешано, чёрт-те как. Тэхён видел в том Чонгуке себя — их близость в богомерзкой тяге обладать другим до костей и мяса. Никто не знал о тех керосиновых чувствах, о них не писали в толстеньких книжках и газетах, о них не говорили по телевизору и радио, Тэхён не слышал о них песен или стихов, даже торчок не строчил о такой любви к блёсткам. Это было выше, выше любви, это была судьба, неотвратимая, отвратная в своей неизбежной натуре. Так хорошо, что почти уже плохо. Знать, что любишь его, как кариес зубную эмаль — разрушительно, уродливо и болезненно. Знать, что не выживешь без него. Как бог без людей. — Может, мне тоже попробовать вакцину? — Тэхён сжимал его плечи. Божьи. — Что? Что ты говоришь? Тэ? — Чонгук не на шутку перепугался. — Я люблю за двоих, разве не так? — Не так. — Тебе не хочется, чтобы меня немного отпустило? — Нет. Ты не понимаешь, как она работает. Как должна работать. — Прекрасно понимаю, Чонгук, — Тэхён вымученно улыбался. — Может, на мне тоже даст сбой, но что-нибудь да изменит. — Нет, никогда, Тэхён. Я тебе не позволю, — Чон впивался короткими ногтями в мягкие бёдра. — Это не игрушки. — Тебе не хочется? — а было похоже совсем на забаву. Для слабоумных, но всё же. Тэхён даже хихикнул, ему прилетело по заднице. — Не хочется? — Нет, никогда не хотелось. — Но я же прилип к тебе… — Хорошо, — Чонгук содрогал вдохом их спаянные грудные клетки. — Мне нравится. Я к тебе тоже прилипну. — Но ты говорил… Витражи его пьяных глаз шли трещинами от чужого хриплого голоса: — Я ошибался. Даже если мы больны… мы больны, и нам так хорошо. Его губы были на вкус как бензин. Тэхён чиркал спичкой языка, и простыни вспыхивали мгновенно. Он затыкал себе рот чужим, чтобы из собственного не вырывались рыдания и вопли. Голова кружилась от бесконечной ночи. Их слияние было неминуемо. И не случись та передряга в больнице, они всё равно бы срослись, как корни, полюбовно или совсем принудительно. У Вселенной свои планы, и Тэхён всегда был с ней в сговоре. Чонгуку понадобилось десять лет, чтобы прийти к такой простой истине. Чону нужно было десять лет наблюдений за цепным супругом; наблюдений, как Тэхён то и дело в страхе (насильно) отрывал себя от мужа, чтобы его не сочли надоедливым паразитом. Чону нужно было десять лет перестройки чужого взгляда на их отношения, чтобы в итоге вернуться к исходному. Ему нужно было посмотреть на чужие страдания, чтобы убедиться, что его теория не сработала. Что у них не получилась пропагандированная идиллия психологического содружества. Да никогда не могла. Не устаканилось. Тэхёну всегда нужен был попечитель, и дело заключалось не в какой-то там неприспособленности к самостоятельной жизни, нет, просто это был их крест. Их такими задумали, их принудили друг в друга влюбиться вот так. У них не случилось подростковой наивной любви с первыми пробами, не случилось взрослого осознанного партнёрства; Тэхён был и остался горазд только копаться в земле, кашеварить (лишь бы занять руки) и перманентно страдать без внутренней жалости к себе, без попытки выйти из порочного круга. Будто очередной самодельный тычок мордой в факт, что любовь никогда не была панацеей. Но иногда была плацебо. Но всегда была ядом. Чонгук придумал исцеление миру, он отдал его безвозмездно, только благими намерениями была вымощена дорога в ад. Ерунда. Они бы прижились и там, потому что дело никогда не было в земле, не в Сеуле, не в Инчхоне. Такие люди никогда не могли полноценно расстаться: они росли травой на могилах друг друга, но Чонгук на тэхёновой вырос бы деревом. Наверное, дубом. Десять лет выдались неплохими. Тэхён сидел на скамейке в парке и смотрел, как Ханган доедала круглую тыковку солнца. Он отпускал его спокойно. «Завтра увидимся снова». Небо в монтажной пене, будто заштопанное, показалось ему совсем старым, потрёпанным. Всё в кровоточащих порезах и ссадинах, наверное, пыталось скоблить лезвием звёзды. Ему давно было пора на покой. До края полянки, где не оказалось парапета, оставалось всего около сотни шагов. Там можно было усесться на траву и свесить ноги прямо в воду, река успела нагреться за целый день. Кто-то шагал к нему из другого конца парка, Тэхён заметил этого человека за семь лавочек. Он видел, какими канатами его тянуло — неизбежность и необходимость, предопределённость, нужда; не получалось мыслить о них вдвоём в категориях человеческой любви. Это был физический закон, один из огромного множества, отчего-то непреложный, он работал на всех планетах, звёздах, во всех галактиках. — Прошу прощения, не помешаю вам? — к нему обращались очень ласково. — Присаживайтесь. — Прохладно, вы не замёрзли? — спустя несколько минут спросил мужчина, а затем стянул свою кофту, не дожидаясь ответа. — Всё в порядке, но буду рад вашей заботе. Они улыбались, будто знали друг друга уже очень давно. Какое-то время сидели в молчании, не нарочно касаясь плечами. — Вас не потеряли домашние? — интересовался собеседник негромким голосом, и Тэхён поворачивался к его лицу. — Наверное, впрямь потеряли, — он хмыкнул, — а вас? — Скорее, это я потерял. — И как продвигаются поиски? — Думаю, я на верном пути, — мужчина сидел вполоборота и неотрывно смотрел в чужие большие глаза цвета молодой луны. — Вы работаете где-то неподалёку? — Да, исцеляю сердца. — Звучите очень пафосно, — Тэхён снова хмыкнул. — Могу и ваше вылечить. — Вы считаете, мне есть что лечить? — Звучите очень пафосно, — по-доброму передразнивал незнакомец. Тэхён рассмеялся. — Так что, доктор, каков ваш вердикт? — Сходу не скажу так глобально, но по оттенку кожи у вас явный недостаток сладких пирожных и рафа с солёной карамелью из вон той кофейни, — он кивал в сторону здания на выходе парка. — Желаете начать лечение прямо сейчас? — Вам разве не нужно продолжать свои поиски? — Ким разглядывал густые тёмные волосы и гладкий розовый лоб, крошечную родинку на спинке носа, чужие радужки цвета скорлупы кокоса, и собственные глаза отчего-то слабонервно увлажнялись. — Эта операция, — он имел в виду поисковую, — тоже завершилась успешно. — Хорошо, доктор, посмотрим на ваши методы. Любовь в их мире не жила три года, она жила вечность. Вечность.