гудбай, россия.
9 мая 2021 г., 23:02
Куришь каждые пять.
Мы устали оба.
Из приоткрытой форточки сквозит сентябрьским ветром, химозным смрадом от свалки в ближайшем квартале, чьими-то усердными пинками и заглушенным стоном, впоследствии перетекающим в рваный кашель. Должное внимание на подобные прелести вторника Разумовский не обращает, сопровождая всю возню флегматичным вздохом и выкручивая хрипящий приёмник на максимум. Волков про себя подмечает, что пиздить гопоту под Сектор Газа – вполне увлекательное занятие. Тонкие стены позволяют расслышать тяжелую поступь своего героя, Олег возвращается со ссадиной на подбородке и победительским выражением на лице. — Что на этот раз?***
— Дядь, сигаретки не найдется? — глумливые смешки подкрадываются сзади, хотя шлепки кроссовок, шмыганье и бряканье каких-то железок в карманах, он уловил еще метров за триста от арки перед парадной. Два мутных типа в синих спортивках перехватывают его около входа. Незнакомцы тошнотворно улыбаются, всё-таки Питер – город настоящей интеллигенции, и ее представители сейчас преграждают Волкову времяпровождение с Серёжей, он обещал вернуться через двадцать минут и сейчас явно отстаёт от графика. Брючный костюм и начищенные ботинки производили неверное впечатление. Появись он в более распространенном для района виде так еще и с заточкой в руках, разобраться бы с этой шушерой не составило труда. Они бы просто не увязались за "своим", а вот перспектива обчистить мужичка, вышедшего из ювелирки, была для отбросов достаточно привлекательной. — Найдётся, — купился на такую простую уловку, с театральным видом обыскивая карманы в поисках смятой пачки, и "чисто случайно" пропустил удар по лицу, падая на асфальт. «Пиздец костюму» — единственное, что огорчает Олега во всей комичности данной ситуации. — Вас кто так драться учил, сопляки? — долговязый пацан после этой фразы валится на пол, глазницы пылают после прилетевшего в цель кулака, второй же пятится назад, попутно огребаясь пинком в живот. Два расфокусированных лба сталкиваются, Олег добивает их на чистой ярости от потерянного времени, оставляя неудачливых грабителей в луже собственной крови.***
— Не дал паре долбоёбов обменять эту прелесть на бутылку водки, — бережным жестом он хватает чужое запястье, на котором спустя секунды красуется простенькая золотая цепочка. Разумовский довольно улыбается, разглядывает побрякушку со всех сторон, любуясь ею точно сорока, а после переводит глаза на колени возлюбленного, картину комментируя обыденным вздохом. — Новый куплю, — хмыкает с сожалением, — когда-нибудь. В нынешнем жизненном положении олегово «когда-нибудь» очень четко подмечает расплывчатость временного отрезка, это может быть завтра, может через три года, а может этот костюм ему и не понадобится более, но об этом Сергей хочет думать в самую последнюю очередь. Он лениво сползает с прожжёного дивана, прыгает на подоконник, прижимаясь к пускающему дым Волкову, при этом умудрившись больно стукнуться об оконную раму и зашипеть тому куда-то в шею. Олег стряхивает пепел и куски пожелтевшей краски с рыжих волос, просит сделать музыку потише и съезжает по стене, откидывая пыльный пиджак в кучу хлама, который, судя по его масштабам, был главный хозяином их небольшой однушки. Вымотался, поэтому на ласку отвечает слабо, лишь изредка целует и кусает шею, Серёжа уж слишком нуждался во всех этих телячьих нежностях после двухдневного отсутствия Волкова. Коротких смс и вечернего звонка ему было мало, но это все же спасало от всепоглощающего страха и волнения. Разумовский был убежден, что разборки с рэкетирами в Выборге уступали по важности его персоне, но вот убедить в этом Олега у него не вышло. Обиделся, игнорировал его почти семнадцать часов, являющихся для него рекордом, но всё-таки сдался, отправив тому точку, в ответ получив до тошнотиков романтичное «я тоже тебя люблю». Еще как любит и держится за этот светлый луч всеми силами, ведь без кислой мины, спутанных длинных волос на подушке и пиздецки сладкого чая, кружка с которым покоится на тумбочке каждое утро, погряз бы во всей этой разрухе и вакханалии, или же валялся где-нибудь в подворотне с простреленной головой без имени и цели существования. Жив Олег только потому, что ему есть к кому возвращаться.Ніч лякає, вона тікає,
Вона сама.
Коли тебе нема...
Тучи мышиного цвета сгущаются над Петербургом, обстоятельства приобретают подобный оттенок, а заказы становятся всё жёстче. Приходится менять не только нож на револьвер, но еще и место жительства раз в три месяца. Все ради того, чтобы уберечь Серёгу от дерьма и выстроить иллюзию хорошей жизни. — Лишний раз не светись, иначе богатые дяденьки по кругу пустят, а потом будешь мне на могилке конфеты раскладывать, — звучит достаточно убедительно, но пролетает мимо разбалованного праздной жизнью Разумовского, все ещё не до конца воспринимающего связную речь после дешёвой дури на каком-то рейве в душном клубе, но слово «могилка» в отношении Олега заставляет разрыдаться и упасть тому в ноги, в бреду зацеловывая каждую ссадину на грубых руках. Новый костюм появляется у Волкова спустя полгода, когда денег хватает на тридцать таких же, а на плечи грузом сваливается смерть множества душ: от мелких бандитов до миллионеров, каким-то образом наступивших на хвост другим важным шишкам. Все грехи разом ему отпускает Серёжа, познавший всю жестокость мира своими небесными глазами.***
Вестей из Кронштадта нет уже пятый день, после озлобленного «у меня дела, буду нескоро» Олег исчезает, пока Серёжа, вновь нарушивший правила их неспокойной жизни очередной вылазкой в клуб, заводит дружбу не с фешенебельными иностранцами, а с паникой, наступающей на горло шершавыми пятками. Возлюбленный, выбивающийся в круги криминальных авторитетов, предупреждал об осторожности ежечасно, но слепая уверенность в Волкове блокировала все попытки достучаться. Когда остаёшься один, страх пульсирует в висках с двойной силой. Он теряет в весе килограмм шесть, скелет, обтянутый бледной кожей, кричит ему об этом в отражении. Из всех возможных вариантов Сергей выбирает голодную смерть, а не открученную бандитскими лапами голову. Мобильный летит в стену после очередного сигнала автоответчика. Сливаясь в вязкую патоку, дни протекают медленно, если вообще протекают, ведь вид из единственного окна на окружённый со всех сторон домами двор не поощряет солнечными лучами, разве что небо меняет окраску от времени суток. От кошмаров во сне Разумовского спасает фотография Олега, от кошмара наяву его не спасет никто. На седьмые сутки в квартиру вламываются трое, память на лица у Серёжи слабая, но вот прикосновения размытых силуэтов он запоминает чётко. Его отшвыривают на пол, наматывают волосы на кулак и грубо вырубают об угол стола, он хочет уже вступиться за Волкова, еле слышно различая оскорбления в хриплом баритоне. — Так он еще и пидор, я думал его баба ждёт. — Да похуй, зато этого попуска не так стремно пиздить. — Ты не борщи, Альберт Георгиевич сказал доставить его живым. Грузный толстяк поджигает уже вторую кубинскую сигару, с презрением окидывая ощетинившегося парнишку, Олег на фоне двух громил кажется пешкой, что в его положении не оставляет никаких шансов на победу, естественно на суд хозяину его привели безоружным. — Что же ты, Олежек, на два фронта поиграть решил? Неужели Зильченко в твою шкуру больше бабок вкладывает? — гнусавит мужчина, закашливаясь от сильной затяжки. Наблюдать за курящим астматиком с дыхательной трубкой меж ноздрей вполне забавно, только вот Волкову улыбаться совсем не хочется. — Я не Ваш пёс, чтоб прибегать по первому зову и меня не волнует судьба Ваших людей. — Меня она тоже не волнует, а вот то, что ты водишься с моими конкурентами, вполне, — амбалов эта фраза задевает, они переглядываются с оскалом, но покорно склоняют головы перед боссом. Бехтиев корчится, постукивает пухлыми пальцами по столу, чем вызывает в гудящих висках ноющую боль, неравная драка отдается желанием проблеваться на дорогущий ковер, повредить его черепную коробку этим здоровякам всё-таки удалось. — Хороший ты парень, Олежек, да вот гордости в тебе много. Попросил бы по-человечески, мы бы договорились. А сейчас ты сам себе приговор подписал, вот только не заливай про свою работу, знаешь ведь, что осторожнее надо быть. У нас ведь как – либо ты, — он показушно хватает ферзя с шахматной доски, — либо тебя, — ферзь сносит пешку на пол. А Олег ничего не заливает, думает лишь о том, как там Сережа без него, и обнаружил ли он кулёк с лимонными карамельками и прощальной запиской на верхней полке.***
В актовом зале воцаряется тишина, портьеры разъезжаются, открывая зрителям вид на детский хор и сутулую учительницу, активно жестикулирующую руками. Мальчик в центре запевает первые строчки.«Когда умолкнут все песни,
Которых я не знаю,
В терпком воздухе крикнет
Последний мой бумажный пароход.»
Ответ приходит раньше, чем Волков успевает подумать о знакомой гнусавости. — Сын мой, — гордо шепчет Альберт, внимательно наблюдая за реакцией брюнета, вернее за ее отсутствием. Перед смертью Олег бы хотел посмотреть на родные черты, а не концерт, посвященный какому-то важному для элитной школы празднику. Кажется, судьба в тот момент слышит мольбу, ведь через четыре места от него, Волков улавливает знакомый всхлип, пробивающий сердце болезненной вспышкой. В глазах поломанного Серёжи безумная радость смешивается с ужасом, слёзы не дают возможности для полноценного вдоха. Бехтиев с упоением наблюдает за развернувшейся драмой, подпитываясь отчаянием обоих с довольной гримасой. — Хочешь, чтобы я отпустил его? — в ответ лишь короткий кивок и стиснутые кулаки. — А может вместе на тот свет отправитесь? Ему без тебя трудно будет. Он прав во всем, отчего Олега трясет сильнее, жизнь Разумовского всегда стояла выше всех принципов, и видеть ее под угрозой – похлеще любой пытки. Сквозь выстрелы и крики они оба прощаются друг с другом. Фонограмма обрывается, когда наряд выбивает все двери. Визги детей и дежурные фразы «лежать!» «руки за голову» отрезвляют сознание. Сейчас или никогда.***
— Вчера экстренно задержали членов особо опасной группировки, покрываемой Альбертом Бехтиевым – известным бизнесменом и застройщиком. Комментарии от полиц...— ведущая пропадает за тёмным экраном, когда Волков приземляется рядом, задевая кнопку пульта. Сергей, жующий уже четвертый бутерброд с докторской колбасой, наклоняет голову в сторону, крошки хлеба летят на документ. — Значит, я теперь Антон? — морщится картинно и взглядом пробегается по новому паспорту. — Не волнуйся, американцам производные рифмы неизвестны. Хотя старое имя тебе подходит намного больше, — Олег успевает схватить летящую в него подушку и усмехается, пальцем стирая след от майонеза на щеке. — Через три часа окажемся в светлом будущем, все манатки собрал? Угуканье прерывает осторожный поцелуй в разбитые губы, надо бы купить перекись по дороге. Остальные шрамы, оставленные в этой жизни, они залижут уже в Нью-Йорке.
