закон, живущий в ветре

      Ты никогда не повесишь нос. Потому что если Еж Соник его повесил — значит, произошел настолько пиздец, что Метал даже согласится это озвучить. Вслух. Три раза.       Ты не можешь вешать нос, потому что ты любишь этот мир — любишь настолько, что твое «всё» не равняется «ничего», оставаясь в своем первозданном значении. Каждый закон этого мира, вся его перворожденность — мир твой, и он никогда не будет лежать на ладонях. Он будет под ногами — в траве, железе и кафеле, он будет над головой — синевой, тучами и алым заревом.       Это твой мир, и ты улыбаешься ему искренне, даже если из твоих ран хлещет кровь, а ботинки протерты до дыр.       Ты ветер, и любой жизненный закон проходит сквозь тебя, оплетая сердце: мир переменчив и ты это любишь так же сильно, как всё.       Все, что ты готов понять.       Все, что готов простить.       Все, чего касаешься.       Если — когда — ты умрешь, на твоем лице застынет улыбка, потому что это лишь закон любимого мира.       Ничто не может быть настолько плохо, чтобы ты вешал нос. Пусть Шэдоу скорбит в стороне, пусть сгрызает до крови пальцы Сильвер, пусть плачет, не имея сил, Тейлз, пусть Метал…       … ты всех поймешь…       … Метал встанет, даже если вставать будет не на что.       Иногда ты чувствуешь родство.       И ты так не хочешь привязываться к миру. Твоя бесконечная любовь окутывает его синими лентами ветра, но ты отпустишь его так же, как он отпустит тебя.       Ты не будешь вешать нос, потому что и после тебя будет надежда. И потому что отпущение — тоже закон.       И знаешь, Соник…       … наверное, единственный, кого ты никогда не поймешь — это ты сам, позволивший себе заплакать. Ты не поймешь себя.       Потому что Метал — родство, которое ты не понимаешь тоже — не сказал бы «пиздец» три раза вслух, даже если бы столпы, на которых строится мир, рушились бы под его ногами.       Он любит мир, которого у него нет. Ты хочешь верить, что твое родство его любит. Твое родство не могло бы его не любить.       Даже если твое родство хочет вырвать тебе глаза и прячется от искренности — и тянется к невозможному постоянству, четыре года подряд встречая тебя на одном и том же месте. Снова и снова — пробует невозможное. Отчаянье ведь никогда не побеждало надежды. Стабильность не побеждала перемен — и это все так хорошо. И то, что это поле, где ты видишь силуэт своего родства изо дня в день, никогда не бывает одним и тем же — хорошо.       То, что недавно оно опустело, есть лишь маленький закон любимого мира.       И, знаешь, Соник, ты все еще не понимаешь, почему ты, зная это, приходишь сюда третий день подряд… … и почему ты энный раз в жизни позволяешь себе не любить твой мир — и его священный закон, живущий в ветре.