Идеал

Время — удивительная субстанция, заполнившая весь наш мир непонятными часами и минутами, способными закончиться в неизвестный для нас момент, словно всего этого никогда и не существовало вообще. Почему мы вообще пытаемся урезать это так называемое время? Пускай мир станет сплошным пятном белого цвета, все воды мира высохнут, став пустыней, горы станут рушиться, а время течь, как и раньше, словно его это не касается; кто-то загнал нас в рамки этих минут и часов, несуществующих действия и вечных мгновений. А может быть, несколько км/ч — просто глупая шутка какой-то важной шишки, чьим желанием было запутать своих предков? — жаль, что жизнь коротка (возможно, тоже из-за этих жёстких временных рамок) и никто не может дать точных ответов, поскольку видел не так много, чтобы сравнивать с прошлым. Если уж говорить начистоту, то можно понять, что время нас просто-напросто использует, как своих рабов, будто негров. Охренительные мысли на уроке — только сегодня, только сейчас. Я провёл ручкой по своему белоснежно-чистому листу и вздохнул. Есть хотелось безумно, но я знал, что смогу это сделать лишь дома, и то, если родители не успеют вернуться раньше меня, а брат не захавает последние бутерброды и мой доширак, купленный на деньги, которые нужно было отдать за экскурсию. Я пропустил её, потому что ничего делать не хотелось, там нас бы заставили записывать каждый цветочек и животинку; мерзость! Так хоть спокойно посидел и домой пораньше пришёл: успел помыться и вещи закинуть в стирку, потом брата за уши оттаскал за то, что не почистил историю браузера. — Филиппов! Ты вообще меня слушаешь? Я поднимаю свою голову от белого, как моя прошлая жизнь, листа. Я убрал ручку куда подальше и поглядел в ярко-зеленые глаза нашей классной руководительницы. Из под её русой чёлки выглядывали недовольные глаза и сведенные брови, показывающие высшую степень недовольства. — Конечно, Екатерина Васильевна, — Страшная, как атомная война, а ведёт себя, подобно королеве. — Тогда что я сейчас сказала? — Она ткнула своей палкой-линейкой в мою тетрадь, которая была исписана синими чернилами ручки. — Вы... — Я быстро глянул на доску. — Обсуждали тему провинции и то, что они принесли в высшее общество, востав. Кто-то из девчонок хихикнул, кто-то из пацанов откровенно заржал. — Внимательно слушаешь, внимательно... Что-ж, главное не забудь это записать в своей тетради, — Она ехидно ухмыльнулась, кинув мне на стол тетрадь, которую взяла мгновением ранее. — Отличнику вообще не стоит отвлекаться на уроках, даже если они не входят в расписание, — Хотелось крикнуть ей, что я сам могу разобраться в своей жизни и без всяких тупых советов от женщин, чья фигура походит на высушенную кобылу, которая рожает каждый год по жеребенку, причём дохлому. — Однако, я всё же поставлю тебе по две пятёрки за этот классный час. Ты хотя-бы что-то делаешь, в отличии от остальных, — Большинство парней пульнули в меня взглядом, а девушки гадко посмеивались, точно зная, что со мной может произойти по дороге. Никто не поймёт, почему я опять буду ходить в грязных, дырявых ботинках, которые только-только из магазина, почему я не могу приходить без этого страха и тугого кома в горле, когда вижу компанию школьных головорезов, и почему я всегда ношу свитера и рубашки с высоким горлом. — Конечно. Спасибо вам... Мне больше хотелось заехать по её роже, но я умом понимал, что мой слабый худой кулак принесёт ей не так уж и много боли, ибо я никогда не тренировался в избиении людей. — А теперь продолжаем урок, — И, развернувшись от меня, пошла в сторону доски. Мои соседи по ряду с брезгливостью глядели на то, как я достал бутерброд, завернутый в прозрачный пакет, из своего мелкого рюкзака. Ну, конечно, им ведь не понять, что я нормально поесть могу лишь здесь, в этой хуевой школе, где меня задевает каждый за одно лишнее слово. Заебало. З-А-Е-Б-А-Л-О! — Радуйся, Филиппов, твои родители, наконец-то, вернулись домой. Такого, поди, давно не случалось, — Когда урок закончился, путь мне преградил Степан Романов со своими «братками». — От тебя воняет, как от собачьего дерьма. Может, папка тебя сможет помыть вместе с мамкой. — Романов, — Начал я сладко, стараясь не дрожать от ужаса. — Ты, наверное, ошибся. Твой папка давно домой не возвращался. Вот уже тринадцать лет в магазине стоит, в очереди за картошкой, — Да. За все годы их издевок, я завёл себе толстую кожу. Они, как язва или гвоздь под ногтем, — пока не вырвешь раз и навсегда, ни за что не заживёшь полной жизнью. — Ты лучше о своей семье волнуйся, а не о моей... У меня она, по крайней мере, есть. На его щеках заиграли желваки, и все замерли в ожидании драки, которая, скорее, походит на совместное избиение самого слабого. — Ах, ты!... — И его кулак пролетел в опасной близости около моей щёки. Я пошатнулся на своих тощих ногах, но всё же сдержал равновесие, выставив руки по сторонам, сработал рефлекс поиска опоры. Кто-то из его парней схватил меня сзади за руки, сложив их за моей головой, в итоге его локти касались моих тонких рёбер, выглядывающих под кофтой, которая облепила их, будучи единственной на моём теле, майки у меня нет сегодня, благополучно забыл о её существовании. Следующий удар Романова пришёлся на мой живот, заставив согнуться пополам от боли, пронзившей всё моё существо и солнечное сплетение в особенности. — Ещё раз будешь так задирать нос — и я оторву тебе яйца, ты понял?! — Для большей убедительности он хватает меня за пах одной рукой, а другую кладёт на мой выпирающий кадык. Я вздрагиваю, ахнув от страха и неприятного покалывания в области моих детородных органов. Только бы не стать евнухом... — Хорошо, я понял! — Кричу, уже заранее понимая, что сейчас он начнёт рыться по моим карманам в поисках наживы. Мама же с меня шкуру сдерет, если я приду без своих денег... Но я ведь не виноват, что мои одноклассники те ещё козлы, верно? Хотя вряд-ли её это убедит... — Только прекрати держать меня за пах, пожалуйста. Романов, — обычный неудачник, определяющий свой статус с помощью побоев, — вдруг застыл, глядя в мои глаза. А они у меня отвратительные, просто как два пустых серебряных блюдца. Даже неловко как-то. Неужто он увидел, что тональник матери, которая прикрыла им синяк, немного смылся от пота, обнажая моё поражение? Какой позор! Когда тебя бьют одноклассники — это терпимо. Но когда тебя бьют ещё и родители — это... Позор. Его рука покинула мой пах и кадык, нарочито медленно. Я уже успокоился, как тут он сказал то, чего я так и боялся: — Оставьте нас. Нужно проучить уродца ещё немного. Конечно. Нужно проучить уродца, чтобы вы все, такие красивые и классные, смогли спокойно жить в этом чистеньком мире. — Может, не надо? — Жалобно промямлил я. Я жалкий трус, но должен хоть как-то остановить его, пускай и ненадолго. Пока все выходили, Степан шарился в поисках ключей от кабинета. Он нашёл их; розовый брелок учительницы, ушедшей за булочками с кунжутом на другой улице поблескивал, словно насмехаясь надо мной вместе с Романовым. Закрыл дверь и, плотоядно ухмыльнувшись, двинулся ко мне, потирая кулаки и что-то весело напевая. — Ну, капец... — Бросил я ему, отвернувшись к окну. На нём вырисовывались непонятные мне узоры прилипших листьев, которые попали на стекло, с помощью дождя и сильного ветра. Не услышав издевок и не получив кулак в рожу, я обернулся и поглядел на удивительно спокойного парня. — Ну, что? Ты начнёшь меня избивать или нет? — Идиот. Я хочу тебе помочь. Я, ошеломленный, лишь смотрю на него. — В чём помочь? Мне не нужна... Помощь! — Пискнул я последнее слово, когда он двинулся ко мне вновь. Его рука сжала мои щёки, надавив пальцами. Другой он стал стирать с меня тональник матери. Должно быть, теперь его глазам точно предстал синяк. Степан долго смотрит на меня, и я нахожу некое понимание в его глазах, маленьких и зачастую злых. Я невольно вспоминаю, что его биологические родители — алкоголики, которые в итоге решили отдать своего ребёнка в детский дом, изредка навещая его, чтобы забрать для получения детских пособий. Но потом его смогли усыновить мужчина и красивая женщина — я как-то раз видел её, с тёмными волосами и печальной улыбкой — и теперь он учился с нами, в приличной школе, с его совсем неподходящими знаниями и манерами. Но... Именно он, возможно, действительно сможет помочь мне. — Я подумаю, — Отвечаю я, после минутного колебания. И знаю, что он обязательно приложит все силы. Как и во время моих избиений.

***

Возвращаюсь домой с тяжёлым сердцем, словно уверен в том, что не выберусь живым ни на улицу, ни на учёбу. — Какие оценки? — Единственное, что интересует моих родителей, пока я снимаю куртку, лёгкую, как перо. — Сегодня одна четвёртка и три пятёрки, — Я терпеливо развязываю шнурки своей обуви, после чего убираю их в специальный нижний шкафчик, где у нас хранились туфли, ботинки и даже сапоги. — Также зачёт по физкультуре. — Ясно, — Цедит моя мама, сверкая яркими красивыми глазами. Она вообще очень молодо выглядит, но внутри поганая тварь, способная задушить своего ребёнка, если захочет. — Жрать иди. Прохожу в более менее просторную комнату, где меня ждёт тарелка супа, около которой лежала серебряная — точнее железная — ложка для жидкой пищи. Сев на стул, я, не мигая, начинаю есть; любые движения матери замечаю, поэтому чувствую себя спокойно. Ощущение страха потихоньку исчезало. А зря. — Ах, ты паскуда, — Мама резким движением схватила ложку и стала сувать мне её в рот, будто я делал кухонной утвари некий минет с полным горлом. Тошнота подкатила ко рту, в животе свирепо отзывался суп, рвущийся наружу, рвотные позывы становились всё быстрее; ложка тем временем разрывала мой, мама не жалела своих сил, подключила пальцы, которыми вцепилась в мои щёки, словно желая расцарапать их. — Знаю я, что ты сегодня на уроках практически спал. Твоя классная руководительница мне всё рассказала! «Мразь! Тварь! Сука!» — мой лексикон в данный момент не отличался особой вычурностью. Отпустив мои щёки, мама перешла на волосы и потянула их назад, чтобы я запрокинул голову, потом ударила ложкой по моим зубам, заставив вздрогнуть и раскрыть рот шире. Боль была сильная. Она не останавливалась, только набирала темп. Помни о Степане, он поможет, он знает, когда так больно... Нет. Он не поможет. Просто хочет сильнее поиздеваться. Я ничего не понимал на грани боли, ощущая лишь то, как железная ложка бьёт меня по зубам, а потом мама берет проводник с подоконника и начинает завязывать его на моей шее. Она стягивала его всё сильнее, пока я терял сознание от болевого шока, будто мог в любой момент умереть прямо на месте, от привычных издевательств той, что подарила мне эту самую жизнь. В какой-то момент она остановилась. — Что-ж... Думаю, с тебя хватит, — И ушла в другую комнату. Железная ложка взирала на меня со стола. Лишь она, да мой брат, смотрящий на меня безумными глазами, были свидетелями этих зверств. — Как ты? — А ты не видишь? — Огрызнулся я, стирая со лба пот. — Чувство, будто меня изнасиловал вагон заключённых. Брат усмехнулся без смеха в голосе. Иногда я волнуюсь за него. Ему только тринадцать, а мне скоро школу заканчивать. Что будет с ним, после моего ухода? — Понимаю тебя. До этого она на мне отыгрывалась. А сейчас и папа придёт... — Я знаю. Просто будь в комнате тихим, как мышка, а я возьму их на себя. Договорились? — Договорились. Наши руки соединились, и минутное спокойствие накрыло меня с волной. Пока мы вместе, мы справимся. Всё будет хорошо.