Лавочка под одиноким деревом

Антон — ужасно трудный ребёнок. Антону семнадцать. У Антона бухающая мать, которая руку на сына поднимает. И у Антона совсем нет никакой поддержки. У Антона друзей мало. Дико мало. Он гуляет один и помогает себе во всем сам. В школе он в толстовке, что на пару размеров больше, тонет, прячась от глупых одноклассников и всего гребанного мира. Антон рано утром из дома выбегает, дверь прикрывая, дабы мать не разбудить. Прячется от проблем и дешевые сигареты курит, втягивая табак в легкие. И так уже несколько месяцев. Забавно.

***

Сегодня он снова раньше уходит, когда на часах стрелка ещё не перевалила отметку восемь утра и пока мать ещё спит: пьяная в стельку, от которой перегаром за километр пахнет. Дверь в её комнату открыта и Антон быстро пробегает мимо неё, затыкая нос пальцами. Уже пошарпаный рюкзак на плечо закидывает и тихо дверь прикрывает на ключ закрывая, так и не покушав. Да и кушать то нечего.

***

Выходит из грязного подъезда, а там его серые, унылые тучи встречают. Он бредёт в знакомом направлении, не поднимая глаз и надев на голову капюшон от чёрного безразмерного худи. У Антона есть, так называемое, своё место, где он может выдохнуть и отставить все свои проблемы на задний план, затягиваясь горящей сигаретой. И вот когда он до этого местечка доходит, которое за пару дворов от дома находится, он незнакомый силуэт замечает, сидящий к нему спиной. У того дорогая сигарета, которая в местном ларьке около трёхсот рублей стоит, в руках тлеет, а темные волосы ветром раздувает, путая их и создавая на голове полный бардак. Он рукой челку поправляет, а затем кашляет, так и не поворачиваясь на чьи-то медленные шаги. Антон ближе подходит, заинтересованно рассматривая и следя за действиями незнакомца. Он рядом садится, не поворачивая голову. Тот же тоже сидит не двигаясь. Смотрят куда-то вдаль, где вороны крыльями размахивают. Оба. Антон нервно закуривает, выдыхая вонючий ядовитый дым. На улице становится холоднее и мороз отдаёт по щекам, создавая красный и румяный оттенки. Парень, что сидел рядом, встаёт и уходит, в непонятном направлении, так и не проронив ни слова. А он и не должен был, в принципе. Антон лишь вслед ему смотрит, опуская глаза к низу и кидая окурок куда-то на землю.

***

Прошла неделя. Листья с деревьев окончательно опали, оголяя колкие ветки. На градуснике тянет к минусовой погоде, а под глазом тёмный синяк. Тело ломит и окутывает неоткуда появившаяся слабость, а царапина на руке, что от осколка разбитой бутылки появилась — неприятно щиплет. Он ее пластырем заклеивает, чтобы легче и нежнее было, а синеву маминым тональным кремом замазывает, который ну совсем не по тону Антоновой кожи.

***

Он все также ежедневно на место своё ходит. Прошла ровно неделя, а тот незнакомец и слова не проронил, все также уходя в утренний предшкольный туман при приходе Антона Шастуна.

***

Сегодня он также спиной сидит и молча курит. Только вот теперь на его голове аксессуар красуется — шапка, совсем не прикрывающая ушей. Он сидит все в тех же рваных на коленях чёрных джинсах и толстовке с надписями сзади, которые теперь прикрывает пуховая куртка без капюшона. Антон рядом садится, вытаскивая последнюю сигарету из пачки, а потом неожиданно подмечает, что на себе тяжелый взгляд ощущает и не рискует посмотреть взамен. Вот только сам того не понимает, как глаза поднимает. Вглядывается в лицо незнакомца: тонет в голубых зрачках, тонет, рассматривая черты лица, тонет в каштановых волосах, спадающих на глаза, а тот спокойно отворачивается и, наконец, произносит: — Типа место твоё? — такое сухое и холодное, мерзкое, но до дрожи в коленях приятное, разогревающее давным-давно замёрзшее сердце Антона. — С чего ты взял? — Смотришь на меня так, будто я на чужую территорию зашёл. Враг народа, якобы. — Извини, но я не совсем… — Теперь это и моё место тоже, — встаёт, поправляясь. Он уходит, только теперь уже медленно, будто ожидая чего-то. — А зовут то тебя как? — напоследок произносит Антон, руша эту возникшую пропасть между ними. — Арсений я, — не оборачиваясь уходит, скрываясь за одиноко стоящим деревом. Антон фыркает, уголком губ улыбаясь и, кажется, сам себе шёпотом произносит: — А я Антон. Антон Шастун.

***

Сегодня Антон остался дома. В хламину пьяная мать домой нового мужика привела. Антон ключ в дверном проеме проворачивает и скрывается в собственной совсем неуютной комнате. Через пару минут незнакомый мужчина кулаками стучать начинает, пытаясь ворваться в комнату парнишки. За стеной женский смех слышится, что никак не прекращается. Дверь чуть ли не выбивают и Антон мысленно выдыхает, когда за ней все притихают, а спустя минут десять сирены слышатся и яркий синий свет от мигалок до окон долетает. Раздаётся звонок в дверь. Соседи снова в полицию позвонили. Мать в участок забирают, а незнакомый мужчина стыдно сбегает. Антон засыпает в квартире, пропахнувшей алкоголем, один. Все также в закрытой комнате с открытым окном. На утро на кухне пустые бутылки от спиртного находит и пачку самых дешёвых презервативов, валяющихся возле одного из стульев. Трогать их — ужасно противно. Ну и мерзость. Антон оставляет всё как есть, выбросив пару небольших бутылок мешающих проходу, и бредёт к одинокому холодильнику, который все также пустует. Устало выдыхает, выходя из квартиры с тяжеленными учебниками за спиной.

***

Прошло два дня с того момента. Неизвестный ему Арсений снова сидит на чёртовой лавке. Антон незаметно подсаживается рядом, пытаясь поджечь сигарету нерабочей зажигалкой. Сильный северо-западный ветер огонь тушит и ему ничего не остаётся, как попросить знакомого помочь. Тот из кармана дутой куртки коробок со спичками достаёт, берёт одну спичку, резко зажигает и косяк поджигает, а затем дует, туша деревянную палочку. Антон молча благодарит, сигарету в зубах держит, а потом руки по карманам сует, пытаясь согреть их. — Бьют? — будто острыми ножницами тишину режет, а его голос теплом по всему моему телу разливается. — Нет, — отвечаю я, не вдаваясь в подробности. — Почему именно это? — Что это? — непонимающе бровь вскидываю, глядя на него. А он и вправду до жути красивый. — Это место, — поясняет, все также пачку в руках крутя, — почему именно оно? — Мне нравится наблюдать за этим деревом, — Антон голову в сторону ствола поворачивает, разглядывая сверху до низу, — Зимой голое и совсем неинтересное, весной листьями покрывается, а летом тень образует, помогая людям укрыться от жаркого солнца. Потом осенью снова никому не нужно, все любуются золотистой листвой, но когда листья опадают и оно опять голым становится, люди мимо проходят, только дети на корточках гербарии в школу собирают. Оно становится некрасивым и обычным, как и остальные. — Но ведь все деревья одинаковые, несмотря на время года. Летом они все зелёные, а зимой — опавшие. Почему именно это дерево, а не то, — Арсений показывает куда-то в сторону, — оно ведь тоже одинокое, и точно такое же, как и это. — Это не объяснить словами. Слишком много это дерево для меня значит. — И давно это место стало твоим? — интересуется мой собеседник, вглядываясь в мои глаза. — Уже шесть месяцев. Шесть месяцев назад умер отец.

***

Антон после уроков домой возвращается, облегченно вздыхая. Её ещё нет. Хотя в глубине души что-то явно трепещет, заставляя немножечко волноваться. Сумку на пол кидает и в комнату расслабленно шагает. Маленький, старый, уже разбитый телефон на зарядку, перемотанную изолентой, ставит, а сам окно открывает, высовываясь и капельку свежего воздуха вдыхая, которым не успел надышаться по пути домой со школы. Вечером настойчиво в дверь звонят. Антон с неохотой подходит, в глазок смотря. Соседка этажом ниже стоит, нахмурив брови и слегка покачиваясь. Он разворачивается, глаза закатывая и игнорируя стуки во входную дверь, и идет в свою комнату. А её всё нет и нет. Странно.

***

Ночью просыпается от мужского басового голоса и каких-то шорохов за дверью. Слишком много гостей за сегодня и Антона это жутко напрягает. За дверью мужчина: довольно-таки высокий, с сумкой в руке и неизвестными бумагами, в форме чистой, полицейской, и фуражка на голове красуется. Антон распахивает входную дверь, встречаясь со взглядом полицейского. Ветер с лестничной клетки пробегает внутрь квартиры, а благодаря открытому окну на кухне, создаётся жуткий сквозняк, дующий в спину Антона. Парень рассматривает его, как бы взглядом спрашивая, что в столь позднее время ему понадобилось, а он бросает короткое: — Распишитесь вот здесь, пожалуйста, — всовывает какую-то стопку бумажек, пальцем на пустую строку указывает. Антон ручку в руку беру и глазами по словам проходится. Слова ужасающие и страшные, от чего внутри все сжимается, а потом в голове этот грёбанный пазл складывается из прочитанных слов и он молча глаза на милиционера поднимаю, так и не подписав ничего, а он на своём стоит и давит: — Антон Андреевич, к сожалению, вы являлись единственным родственником. Мы попытаемся связаться с дальними родственниками, но, будьте готовы, если в течении двух дней мы не поймаем связь с двоюродными и троюродными братьями или сёстрами, то вас заберут в детский дом.

***

На следующий день сил ни на что не было. Антон убито лежал на кровати, смотря на одну и ту же точку на белом потолке. Он лежал и в глубине души понимал, что остался совсем один. Один, во всем этом гребанном сгнившем мире. Лишь мужчина, который с матерью в прошлый раз приходил, под дверью записку оставил, в которой расписал все от и до, протягивая руку помощи. Писал, что любил маму сильно и готов похороны обеспечить. Все до копейки оплатить. А Антон этот пропахший пивом листок разорвал на части и в мусорку выкинул, затем пакет чёрный завязал и в мусоропровод пустил.

***

Открывая окна во всей квартире, вниз смотрит, высовываясь наполовину. Высоко. Ноги косит и он в балконное рваное кресло откидывается, поджигая очередную сигарету. На улице гром гремит и маленькие капли дождя по стеклу бегут, оставляя за собой мокрые дорожки.

***

Антон через дворы летит, сломя голову. Сильнейший ливень в лицо бьет. Он к одинокой лавочке, что под деревом голым стоит, подбегает, задыхаясь. На лавочке никого, точно также, как и месяц назад, когда Антон был единственным, кто приходил сюда каждый день. Антон падает на неё, сгибаясь. Он так надеялся, что Арсений будет тут. Ведь сейчас он в нем нуждается. Именно сейчас. Нуждается в его низком тембре и холодных ответах. Но его нет. Он уходит, просидев пару минут под холодными каплями воды, стекающими с голых веток дерева.

***

После похорон к Серёже — когда-то лучшему другу — шагает. Он Антона обнял крепко, когда по его щеке покатились бесчувственные слёзы от ощущения горечи, а Антон лишь носом в плечо уткнулся, а на его предложение поехать к Сергею, молча кивнул. Молчит Серёжа. Молчит и Антон. Антон на алкоголь смотреть не может, но сейчас, когда его друг в руках два стакана с коньяком держит, который он втихаря у родителей взял, Шастун просто устоять не смог и залпом выпивает крепкий напиток. Серёжа лишь головой качает, мысленно думая, что и Антона такая же учесть ждёт, как и покойную мать, которая от остановки сердца умерла. Но сейчас это просто жизненно необходимо. Забыться и вдохнуть с новой силой. Ядовитой жидкости Антон заливает в себя много, не замечая того, как пустая бутылка уже на полу валяется, а друг тихо сопит на его плече. Шастун голову откидывает на спинку белого дорого дивана думая лишь об одном. О том месте и просто о нем. Этот чертов Арсений из соседней школы, что заел, как пластинка. Это странно и до мурашек страшно. До головокружения необходимо. Он как чертов наркотик, без которого у Антон ломка. Он как яд, который протекает у него в крови. Сухие ответы и холодные взгляды. И Антон ловит себя на мысли, что скучает. Сильно.

***

Антон всё также ходил на то место. Никто и ничто не заставит его прекратить это делать. Он ходил, в надежде встретиться с глазами, цвета неба. Ходил, в надежде увидеть дутую пуховую куртку, которая настолько коротенькая, что едва бёдра прикрывает. Он ходил изо дня в день, лишь бы встретиться с ним и услышать такое ледяное «привет». А потом молчать по несколько часов, иногда роняя и перекидываясь парой слов. Это невероятно. И чувства, который Антон испытывает - для него в новинку. Ему страшно. Жутко страшно. Но ходить он не перестаёт. Проводит там времени больше, опаздывая на первые уроки, в надежде всё-таки дождаться его. В надежде увидеть до дрожи знакомую фигуру, двигающуюся в сторону Антона, держа в руке пачку сигарет. Со свисающим на плече рюкзаком и рваных джинсах. Белых, но уже грязных от земли и луж, кроссовках. Но его нет. И никто понятия не имеет, где же он. Куда же он так резко пропал? Но Антон всё ещё ждёт. И готов прождать столько же, а может и больше. Лишь бы он пришёл. А он пришёл, по итогу. Спустя несколько дней, конечно, но пришёл. Мурашки по спине пробегают, от предстоящей встречи, когда Антон из-за угла силуэт знакомый видит, кидая окурок от сигареты в сторону. Он молча садиться рядом, не смотря на Антона, а затем после минутного молчания наконец говорит: — Я запутался, — он шумно выдыхает, — Боже, я так запутался. А у Антон в голове мыслей куча и он старается как можно быстрее все перебрать. Мыслей столько, что горло просто. Думает, перекручивая его слова как засевшую пластинку, вспоминая каждое сказанное слово. О чем он и к чему — совсем непонятно. Антон лишь голову на него поворачивает, рассматривая профиль рядом сидящего парня, и под себя подмечает, что и вправду скучал. Что это не какая-то там иллюзия привязанности была, а реально скучал. И трепет сердца не спроста. Так они и сидят ещё десять минут, до того момента, как Арсений снова тишину разрывает, будто ножницами по ней проходясь: — Тош, — Антона в дрожь бросает от того, как он его имя произносит. В голове заедает. Надолго, можно сказать навсегда, — прости меня. — За что? — За всё. И молча руку ловит, сжимая. Крепко так, давя на кости. Кольца больно давят, но Антон терпит, так и не решаясь посмотреть на него снова. Он боится утонуть в его глазах.

***

Темнеет быстро, а когда стрелка переваливает за пять часов, солнце заходит за горизонт, даря оранжевый закат. Скоро зима, и она даёт о себе знать. Незаметно хватка ослабляет, и он все также уходит, как и раньше, молча вставая и не проронив ни слова. Антон так и остаётся сидеть один. А потом тоже уходит, когда гром грохочет над головой и молния вдали ярко сверкает.

***

Дома Антон синюю ветровку нюхает, еле чувствуя его нежный аромат. Она грязная, даже слишком. Где Шастун в ней только не шлялся. Но в стиральную машинку кидать не хочется совсем, ведь гребанный порошок весь запах перебьёт. Потом уже глаза слипаться начинают и он засыпает, лежа рядом с ней и крепко обнимая.

***

Следующим утром Антон просыпается рано, то ли от чувства беспокойства, непонятно откуда взявшегося, то ли неизвестно от чего. Рюкзак на плечо закидывает и из дома выходит, понимая, что дом — уже совсем не дом, да и делать там явно нечего, разве что тупить в одну точку или засматриваться на ворон, сидящих на дереве под окном. Антон медленно топает сквозь дворы, а на часах ещё и семи нету. Серые тучи затянули небо, а легкий осенний ветерок слегка продувает под толстой зимней курткой. Он останавливается, поднимая глаза, и замечает искривлённую фигуру Арсения. Подходит ближе, а внутри бабочки царапают стенки грудной клетки своими заострёнными крылышками. И в голове лишь один вопрос крутится: — Зачем ты сюда приходишь? Он удивительно бровь вскинул, поворачиваясь ко Антону лицом. Сегодня у него огромные мешки под глазами, в которых картофель тоннами носить можно. Мятое лицо, слегка опухшее после короткого, судя по всему, сна. Но ответа так и не слышно. Ничего, в общем то, не слышно. Бесячее игнорирование, а затем звуки листвы под ногами. Он снова ушёл. Антон в одиночестве остаётся. Опять. И, кажется, ему уже не привыкать.

***

Домой бредёт в потёмках, ведь солнце заходит ну уж очень рано. Шаркает по грязным лужам, что после ночного проливного дождя остались. На улице десятое ноября. Синоптики снег на неделе обещают, а Антон глаза закатывает и тихо цокает от упоминания ранней зимы. Хотя это время безумно сильно любит. flashback — Пап, смотри! — маленький Антоша пальчиком показывает на окно, — Пойдём, пожалуйста! Там снег идёт, папа! — Беги скорее одеваться!

***

Антон волочит за собой санки и крепко держится за мужскую руку. Шапка лезет на глаза, а с носа текут сопли, которые он рукой смахивает. Вязаные мамой варежки колются, но даже это не мешает наслаждаться первым снегом. — Хэй, сынок, — папа присаживается на коленки, сравниваясь с маленьким Антоном, — что насчёт той горы? Скатимся? — Конечно, папочка! Побежали наперегонки! — шмыгает Антон, — кто быстрее, тот и спереди!

***

— Не замёрз, Антошка? — поправляя сыну шапку, интересуется Андрей, — смотри, там вкусности разные и напитки горячие, может хочешь что-то? — А чай там сладкий? — спрашивает Антон. — Ох, ещё какой! — восхищенно отзывается отец, — у тебя после одного стаканчика попа слипнется! — Ну пап! — Жди меня здесь и никуда не уходи. Я быстренько, — Андрей поднимает сына на руки, сажая на заметённую лавочку, — туда и обратно! Антон улыбается вслед папе, ловя языком хлопья снега.

***

— Ну чё, малышня, — угрожающе нависает над ним мальчик-подросток, — санки сам отдашь, или мне у тебя их силой забрать? — Папа-а, — слеза одиноко скатывается по щеке маленького Антошки, когда он оказывается обречён со всех сторон. Андрей — папа Антона — держит в руках два бумажных стаканчика с горячим чаем. Снег под ногами хрустит и он улыбается, а на щеках красуется розовенький румянец. Он глаза поднимает и видит сына среди неизвестных мальчиков. Чай разлит на белом снегу, а Андрей бежит, сломя голову, к Антону.

***

— Папа, они хотели мои санки забрать! — Всё хорошо, малыш, — Андрей смахивает текущие слёзы из глаз маленького мальчика, — прости меня. Я не должен был оставлять тебя одного. — Папа, а пойдём домой? — А пошли! — откликается отец, — мама нам, наверняка, успела приготовить что-нибудь вкусненькое! — Андрей хватает сына за руку, — ой, сейчас как придём, чая напьёмся и спать! end of flashback Антон снова остался наедине со своими мыслями. Он скучает по покойному отцу, скучает по старым друзьям, скучает по тому мальчику, что с ним на одной лавочке уже полтора месяца сидит, изредка разговаривая. И Антон ходил. Антон снова ходил. Как наивный мальчик верил, что Арсений придёт, обнимет, скажет, что всё будет хорошо. Поддержит, в лобик поцелует и пойдёт вместе с ним домой. Ха-ха, смешно, Антон. Ходил каждый день, только теперь не ради сигарет. Ходил и противился, когда косяк в рот брал. Ведь мерзкими они стали. Вся квартира ими пропахла. Антон ходил ради него, а он больше не приходил. Он больше не видел его. И от этого ещё тяжелее. Проходили дни. Даже нет, они летели. С нереальной скоростью быстро пробегает мимо. А Антон все ходил. Не по своему желанию, просто ноги сами туда вели.

***

А сегодня он, на удивление, тут. И эти непонятные качели, мол, то ходит, то нет — бесят уже конкретно. Антон молча рядом садится, когда он фильтр от сигареты рассматривает. — Пожалуйста, — голос у Антона дрожит, — не бросай меня. Ты — всё, что у меня осталось. А потом он короткий взгляд на Антона бросает, все также вертя в руках окурок. Он его в ноги кидает и правой давит, как бы туша, а потом глаза виновато опускает. Себе под нос говорит, но Антон все слышит: — Уже бросил, прости. Он встаёт, собираясь уйти, а Антон совершенно спонтанно его за руку хватает, в ответ непонимающий взгляд получая. Стоят так близко, что чувствуется его горячее, обжигающее дыхание. Чувствуется какой-то контакт и коннект между ними. И они стоят, смотря друг на друга. Антон все ещё его запястье держит. Так крепко, будто боясь потерять. Боясь отпустить и больше не найти. Так крепко, что после ослабления хватки оно станет красным. Это точно. А Арсений резко к губам Антона припадает, жадно целуя. Грубо губу оттягивает, покусывая, а затем углубляясь. Он за воротник куртки ближе тянет, а Антон его шею обхватывает. Он отстраняется, смотря на припухшие, розовые губы, которые только-только целовал. Ворот поправляет и тихо произносит такое колючее и короткое: — Прости. И за углом дома скрывается. Антон стоит, облокотившись на то самое старое дерево. Через полчаса домой шагает, пальцами по губам проходясь, не веря в произошедшее. Дома под горячем душем стоит, уперевшись лбом об стенку, а потом с мокрой головой на кухню идёт. Холодильник открывает, в надежде увидеть хоть что-то новое. Но, увы, никто за спасибо продуктов в холодильник не подкинет. Да и некому подкидывать, в принципе. Масло, кусочки дешевой колбасы и сыр, которые я купил пару дней назад за деньги, нашедшие в мамином ящике, отложенные, видимо, на алкоголь.

***

Он больше не приходил. Прошло две недели. Антона, удивительно, никто никуда не забрал. Его это не волнует и ему абсолютно всё равно. За окном все та же мерзкая, сырая осень и лужи. Серые, хмурые облака, прикрывающие тёплое солнце. За окном листья, опавшие с деревьев, на траве умиротворенно лежат. За окном голые стволы деревьев стоят, которые скоро снегом засыпет, а снег в тот день так и не пошёл, кстати. Синоптики изо дня в день его обещают и распинаются о том, что он точно, стопроцентно должен пойти. А он не идёт. Антон лишь ухмыляется в окно глядя, а потом кнопку на пульте от телевизора жмёт, по итогу выключая его. Одним вечером раздался звонок в дверь. Антон ожидал полицейских, оформляющих семейное положение. Ожидал соседок, пришедших со словами соболезнования и сожаления. Либо тех, кто приходит и громко фыркал, со словами, мол, так ей и надо, алкашка. А потом под дверь плюют, уходя к себе. Но пришёл Серёжа. Он стоял у порога, а Антон устало выдохнул и впустил его. Он руки за спиной держал, а потом вытащил их вместе с бутылкой не особо дорогого спиртного. Шастун головой из стороны в сторону покачал, как бы говоря, что пить не будет, а тот виновато глаза к полу опустил.

***

Осталось пару дней до морозной и снежной зимы, а с того дня прошло ровно три недели. Три недели, как Антон лезвие в руки впервые взял и покрутил, рассматривая. Три недели, как впервые на своём теле колющую рану сделал. Сам, своими же руками. Ровно три недели, как не спит ночами. Три недели, как он не видел его. Три недели. Злосчастный двадцать один день.

***

Антон выходит из дома, когда колючий мороз окружает со всех сторон. Он бредёт по знакомому пути сквозь дворы и жилые дома. Маркер с собой взял и пометку оставил о том, что был здесь. Так все делают. Смайлик грустный в конце подрисовал. А потом домой ушёл.

***

Там в собственной комнате дверь прикрыл и на кровать сел, ноги скрестив. Мурашки пробегают от страха, когда читает инструкцию по применению слабительного, а затем в сторону кидает, так и не дочитав. Кучу белых таблеток разом глотает, даже не запивая водой. Голова кружиться через пару минут начинает, подташнивает немного и руки неконтролируемо трясутся. В глазах темнеет. Потом он в некий сон проваливается, откидываясь на односпальную кровать.

***

А вечером того же дня на место Арсений приходит, бежит, запыхаясь. Возле лавочки останавливается и маркер без колпачка видит, вероятно засохший уже. Он на корточки садится, в руки его беря. Прокручивает, рассматривая. А потом, слегка глаза подняв, на доске от лавки свежую надпись видит, которую вот-вот сделали: «hands remember:(» Она среди остальных выделяется: те, уже протертые и дождем смытые. От них осталась лишь тень. А люди, писавшие это, больше не приходят на одинокое место под деревом. Арсений на лавку устало садится. Думает долго, а после этот чертов маркер куда-то вдаль кидает, закрывая глаза ладонями. Он сидит. Даже не курит. Глаза к небу поднимает и хлопья снега, летящие прям на него, замечает. Они белым ковром на землю ложатся. На ветвях одинокого дерева остаются. Такие холодные снежинки на кожу Арсения падают, заставляя тело покрыться мурашками от подступающего мороза. А потом они таять начинают, от горячего организма. От того, что погода не сильно морозная, чтобы сохранять маленькие снежинки в целости и сохранности. Начинается метель.

***

Ровно через неделю Арсений о смерти своего знакомого совершенно случайно узнаёт, когда в школе слухи распространяют. Когда одноклассники о мертвом мальчике из соседней школы говорят, якобы, его друг в квартире одного нашёл, когда решился проведать. Мол, суициднулся паренёк, бедняжка. Из каждого угла он об Антоне слышит и это нереальную боль предоставляет. Сердце бешено стучать начинает, когда его имя слышит. Стучит, когда он домой идёт, думая о нем. Сердце стучит, когда он на краю двенадцатиэтажки стоит. Стучит в последний раз, когда он шаг в бездну делает. Потом уже не стучит, когда мертвое тело в луже крови лежит. Не стучит, когда в скорую тело грузят. Оно не стучит, когда родители слёзы роняют на деревянный гроб. Оно не стучит, когда его рядом с Антоном хоронят. Сердце Арсения больше никогда не застучит. Как и холодное сердце Шастуна. А их место опустеет полностью. Дерево спилят. А лавочка, на которой будут сверкать теперь уже две надписи, останется. Останется в память об умерших подростках: -«hands remember:(» -«мои тоже»