наверное

Эрен, наверное, замечательный.       Иногда его пробирает смех: смеётся Эрен громко, заливисто, так, будто хочет за раз на всю жизнь насмеяться. Это случается внезапно, среди бела дня или ночи, когда совсем не ждёшь — возьмёт и рассмеëтся, пополам сгибаясь. Зику кажется, что вот-вот в комнате треснут все стëкла: главное, чтобы очки — не осколками внутрь. А ответы у Эрена всегда расплывчатые. — Чего надрываешься? — Да так, вспомнил кое-что. Эрен, наверное, замечательный.       Он неласковый. Совсем не умеет показать, что и как чувствует: а чувствует много, чувствует сильно. Чувствует так, что у него бы многим поучиться. Наблюдать за ним — всё одно что построить песочный замок у кромки воды и отойти на пару метров.       Раз волна, два волна — рушится первая башенка.       Раз волна, два волна — падает и вторая.       Раз волна, два волна — замка больше нет.       Эрен вцепляется в него всем, чем может: руками, ногами, зубами. Зверëныш.       Зик смеётся. Он просто хотел обнять. — Удобно тебе? — Сойдëт.       Хотя бы зубы разжал. — Ты тяжелый. — Ничего, не сломаешься. Эрен, наверное, замечательный.       Временами на него даже находит что-то — чëрт знает что, если честно. И тогда он начинает пытаться в заботу. Зрелище, говоря откровенно, то ещё: такая естественная нелепость — истинный талант.       Навести кружку чая, но вылить к чëртовой матери, потому что раздражающе долго остывал, а горячее Зику никак нельзя. Накрыть одеялом, но обязательно с головой, чтобы через пару минут стало нечем дышать, а во сне прорезались невнятные образы насильственной смерти на дне озера с привязанными к лодыжкам камнями. Сделать комплимент — да такой, что и жить потом не захочется.       В этом весь Эрен, и Зик научился принимать его таким. Ему, в общем-то, никакого больше и не хочется. Эрен, наверное, замечательный.       В постели с ним по-особенному чувствуется без преувеличения всё. Он целуется так, как делает всё остальное — без чувства меры. Когда устают губы и становится больно, — кожа у Эрена чувствительная, Зик даже думал побриться, — он просто прижимается ими. Без поцелуя, потираясь в такт движениям о губы брата. Перед оргазмом Эрен сжимается: инстинктивно, болезненно — его тело, не привыкшее к близости без угрозы, не готово до конца принять контакт с другим телом. Зик знает, что ему нужно много внимания. Он оглаживает напряженные плечи, гладит грудь и живот, обводит пальцами каждую напряженную мышцу. Эрен смягчается, тает в ответ на чужое тепло. Расслабляется. Когда он кончает, забавно тянет ноги, как на носочках; Зик перехватывает левую, закинутую ему на плечо, и целует в лодыжку, пока не сойдёт мелкая судорога. Эрен, наверное, замечательный.       В их первый раз он силился играть в молчанку. Из вредности, конечно. Техничные движения без излишков, скупые ответы и, само собой, ни единого лишнего звука: он как бы делал одолжение. Тогда Зику пришлось даже просить: «я хочу слышать тебя». Словно не Эрен сдался первым, словно не Эрен ластился к Зику исподтишка, будто бы невзначай. Словно не Эрен первым поцеловал — Зик никогда бы себе не позволил, не услышав прямое «да», а о таком обычно не спрашивают — такая вот дилемма. Понадобилось время, чтобы друг другу открыться. Оно того стоило. Эрен, наверное, замечательный.       Ему становится страшно порой. Конечно, признаваться себе в том, что ты — человек практически в равной степени с остальными, бывает трудно. Но Эрен, как и все люди, боится. Как-то среди ночи он разбудил Зика — как и всегда, гремучей смесью пинков куда-то в колени и пощипываний за бока. Зик хотел было возмутиться, в самом деле, нельзя ли поласковее, уж не чужие друг другу люди! Но хватило одного только взгляда в глаза Эрена, чтобы благополучно об этом забыть. — На тебе лица нет. Случилось чего? — Сколько тебе было, когда ты унаследовал зверя? — Семнадцать.       Повисшая тишина — сквозняк, царапающий руки, ноги, шею сквозь тёплое одеяло, разделенное на двоих. Эрен смотрит сквозь него, как слепой. — Это значит… — Да, год.       Если что-то и меняется в его лице, то мельком, словно коротнуло проводку. Он кутается в одеяло с головой, отодвигаясь на свою половину. — Понятно, спи.       Проходит, наверное, два или три часа. Зик прижимает его к себе с таким усилием, будто надеется в себе же и похоронить. Мокрая футболка, мокрая подушка, мокрые волосы Эрена липнут к груди и шее. Он плачет почти до крика и двоит, троит: «я придумал, я всё придумал, теперь я точно придумал, послушай».       Зик улыбается, кусая губы до тошнотворно привычного металлического привкуса. Целует Эрена в макушку. Тот ещё выдумщик. Эрен, наверное, замечательный.       Их связывает всё, кроме общего прошлого. Как-то раз он рассказал Зику о детском сне, который повторялся из раза в раз: комната, одно-единственное окно с прижатыми к стеклу тяжелыми ветвями зелёного-зелёного дерева: кажется, что стекло вот-вот не выдержит натиска листвы и треснет. В руках книга, буквы размыты. И надо прочитать её, пока не разобьется стекло. Иначе что-то обязательно случится. Зик слушал тогда впервые, но мог бы поклясться — задолго до встречи с ним он видел точно такой же сон. Эрен, наверное, замечательный.       Они изучили друг друга как алфавит. Зик просыпается, не зная погоды, но зная наизусть, как глупую песенку про птиц из детства: пять-семь минут не двигаться — Эрен пробуждается одновременно с ним, но ему нужно полежать с закрытыми глазами, чтобы отойти ото сна, иначе весь день будет никакой. Зик не всегда помнит, ко скольки собираться на встречу, назначенную полчаса назад, но всегда: две ложки сахара в чай, три — в кофе. Он не всегда думает о завтраке, зато Эрен прекрасно помнит, что его тошнит от красного перца, поэтому в хорошие дни на столе его не найти, в плохие — он будет в каждом, без исключения, блюде. Даже в покупном. Даже в сладком. Эрен, наверное, замечательный.       Им стоило найти друг друга раньше. Зик мог бы, наверное. Как привык по жизни: уловками и хитростями. Извернуться, отвоевав немного больше времени.       Но не стал. Чего уж теперь говорить. Эрен, наверное, замечательный.       Жаль, что не сберёг.