декадентское порно

Мэйбл холодна, как кубик льда, и медленно тает под жаром дыханий. Оба ублюдка с ломами, помятые, с мыльными глазами, пахнут пожаром и оставляют за собой грязные следы. Оба ублюдка — два больших грязных следа на лице человеческой цивилизации. Чёрный и белый, как Ксавьер Вульф и Элмо Кеннеди. Чёрный сминает душевую шторку и бросает в сторону. Белый осовело пялится на Мэй, и кажется, что он вот-вот обрушится покойником, а из его тела посыпятся личинки мух — убитый, но не мёртвый. Мэйбл сохраняет невозмутимое выражение лица. Она не стесняется собственной наготы, и в её открытой, даже разнузданной позе проявляется некое кокетство на грани с эксигибиционизмом — «любуйтесь, мне нечего скрывать». Из душевой лейки бьёт вода, струится по телу. Сердце трепещет в груди. Чистая и свежая, Мэй предоставляет зрительскому взору каждую клеточку своего естества и каждую капельку на его поверхности. Разглядывайте. Восхищайтесь. Сальные взгляды как потоки масла, что стекают по телу и не оттираются полотенцем. — Ах, мальчики… — театрально вздыхает Мэйбл, но глубоко внутри она дрожит, словно беспомощный ребёнок, — как не вовремя… Белый хватает Мэй за запястье с повязанной светящейся бирюзовой брошью, сутулится и хрипит: — Отдай. Мэйбл сдерживает брезгливость и страх и мягко отвечает: — Не отдам. Грабитель неуклюже проводит ломом от лобка до груди Мэйбл, подцепляет сосок, будто шляпку гвоздя — Мэй кривит губы в ухмылке, мол, смешно — и гвоздодёр упирается ей в лоб. Мэйбс вырывает правую руку с брошью из некрепкой хватки белого мусора и обвивает лом пальцами. — Так ты будешь держать мой хуй, — невнятно бормочет укурок. — Значит, ты умрёшь от своего члена, ковбой. — А? Белый поднимает голову и тем самым обнажает шею. Рывок. Лом легко выскальзывает из «макаронной» хватки ублюдка и проламывает ему кадык. Выродок валится на пол с судорожным клекотом и сталкивается плечом с ванной, запрокинув голову. Мэй, стиснув зубы, наносит новые удары. Один. Два. Кадык — в кровавые хлопья, глаз размозжен в чаше глазницы. Три. Четыре. В голове с брызгами появляются новые незапланированные отверстия, челюсть съезжает, вывихнутая, и теряет зубы. Грабитель перед смертью ни кричит, ни сопротивляется, только бормочет — и замолкает с последним ударом. Выдохнувшись, Мэй прекращает экзекуцию. Ужасно. Ломит плечи, дрожат руки, по телу струится кровь и, кажется, спинномозговая жидкость. Лишь бы этот выродок не умер… Мэйбс обращает внимание на чёрного, притаившегося на фоне белоснежной стены. Хамелеон. «Он думает, что я его не вижу?..» — З-зачем вы пришли? — спрашивает Мэй. — Я не хотела никого с-сегодня убивать… Я вообще не хотела никого убивать за всю свою жизнь! — кричит она и беспомощно пищит: — Твари! По взгляду чёрного понятно, что ему похуй.

*

Будто обессиленная птица, Мэйбл сидит в ду́ше под хлёсткими, ледяными потоками воды, понурив голову, и чувствует, как с тела смывается мерзость: грязная кровь из вспоротых глоток, ликвор из дурных развороченных голов и прочие физиологические жидкости, чужие и отвратительные. Только слёзы свои. Чистые. Ей всего восемнадцать, а за ней уже два трупа. Грязная.