Свеча горела

Мело, мело по всей земле Во все пределы. Свеча горела на столе, Свеча горела. Февраль выдался снежный, морозный. Избы засыпало по самые крыши, и белое одеяло скрадывало шаги, приглушало звуки, чтобы люди тонули в мягкой тишине, на которую золотисто падали полуденные солнечные лучи и которую окутывали уютной темнотой зимние сумерки. Как летом роем мошкара Летит на пламя, Слетались хлопья со двора К оконной раме. Сплошная безмятежность ясных дней сменялась то и дело метелями, которые разгульно веяли насквозь через все поля и деревни, застилали всё пространство снежными хлопьями и качали верхушки деревьев, одновременно украшая их движение мерцающим белым шлейфом. В такие дни приятно было сидеть у камина с хорошей книгой и хорошим вином, и думать или говорить о погоде или об английских поэтах, наслаждаясь снегопадом за ледяными окнами. А когда камин заснёт, тлея огненными искрами в глубине, доставать пледы и зажигать свечи. Метель лепила на стекле Кружки и стрелы. Свеча горела на столе, Свеча горела. Снаружи поёт, и танцует, и обдувает холодными ветрами стихия, а в доме уютно и жарко натоплено, и вся спальня освещается лишь тоненькой свечкой на столе у кровати. Её тёплое оранжевое пламя выхватывает деревянные стены смолистые, и на стекле причудливые узоры, в которых видятся строки старых книг или вышитые вензеля на платье; мягко ложится снег на оконные рамы, и духи у Ленского тоже — мягкие и нежные такие, и отсветы на волосах золотистые. Онегин гладит их осторожно, перебирает в пальцах, а сам налюбоваться не может на карие глаза Владимира, подёрнутые томной поволокой, на его кисти тонкие с тёмным чернильным пятнышком, на его мягкие-мягкие приоткрытые губы цвета лепестков чайной розы. Евгений и Владимир в спальной комнате еще засветло, но никто не торопится. Спокойно, нежно, заботливо. Гладкие льняные простыни нагреты теплом их тел, и ткань приятно ложится к коже Ленского, утопающего в пушистых перинах и в холёных руках Онегина, в его поцелуях трепетных и тихом шепоте на ухо. Евгений ведет подушечками пальцев по скулам алеющим, стараясь не задеть Владимира ухоженными длинными ногтями; развязывает шейный платок, скользящий шелковой лентой. Припадает губами к такому знакомому разлету ключиц, и все время в глаза напротив заглядывает, каждый вздох ловит, каждое движение. Тает сам, когда чувствует, как его волосы трогают задумчиво. На озаренный потолок Ложились тени, Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья. Евгений часто думал, как сложилась бы его судьба, не познакомься они тогда у Лариных, не будь их длинных переписок, прогулок у реки и того теплого летнего вечера за вином и новой поэмой Ленского, когда тот впервые, с отчаяньем и надеждой в глазах, ткнулся Евгению в губы после целой минуты их тяжелых взглядов и горячего дыхания. Владимир о такой ерунде не думал. Он поэт, он лишь Певец судьбы, по его собственным словам, а значит, Онегин ему судьбой и послан, и о лучшем даре он и мечтать не мог. Евгений поверить не может, что Ленский действительно его, что это чудо, этот юноша, целиком, кажется, из чувств состоящий, действительно любит. За что его, Онегина, так любить? А Владимир только улыбается чисто-чисто, и ластится ближе, и руками обвивает за плечи, и Евгений воскресает, Евгений тоже чувствует, и за это он благодарит как может, как может свою любовь показывает. Их движения неспешные ложатся мягкими тенями на стены, словно дымкой окутывая, наполняя комнату волшебством и таинством. Онегин прижимается ближе, не в силах от Владимира оторваться, подставляется под его прикосновения по спине, по рукам, на губах. Ловит его ладонь и выцеловывает костяшки пальцев под нежной кожей, так, что тот тихим всхлипом задыхается. Никакой опыт Евгения не важен здесь, Ленскому не нужны лесть и ухаживания напоказ, ему только сам Евгений нужен, зато он целует медленно, и Онегин отвечает – с благоговением, с благодарностью. Он его этому французскому поцелую сам научил на свою голову, а теперь его каждый вечер ведет от того, как Ленский этим пользуется. И падали два башмачка Со стуком на пол. И воск слезами с ночника На платье капал. Горит свеча, плавится потоками воска на завитках подсвечника потемневшей бронзы, и горит в его ладонях Ленский, и так же плавится, и так же растекаются глянцевыми дорожками его раскинутые на подушках кудрявые волосы. И в сердце самого Онегина тоже пламенеет всё, не может не пламенеть, потому что невозможно не любить Ленского, не восхищаться его красотой, его душой, талантом его. Огонь ласкает лепестками-поцелуями. Уже и не сосчитать, сколько ночей они вот так провели, сколько раз зажигали в спальне свечи, но каждый раз Онегин расстегивает пуговицы накрахмаленной рубашки Ленского с трепетом, каждый раз как в первый к пунцовым губам прикасается и переплетает пальцы. Шейный платок, рубашка, домашний халат, туфли, жилет – на кресле у кровати: им некуда торопиться, чтобы скидывать одежду на пол. Тонкая восковая струйка перебирается через металлический край и стекает на скатерть, потом – на ткани. Ничего, это отчистится, это потом, все потом, сейчас важно только, что Владимир дрожит от скользящих прикосновений и шумно дышит в подушку, глаза прикрыв, а у Онегина сердце заходится и перед глазами все плывет от этого. Евгений не поэт, но такими полувыдохами-полустонами, кажется, написаны самые красивые французские поэмы о любви. Ленский лучше каждой из них. И все терялось в снежной мгле Седой и белой. Свеча горела на столе, Свеча горела. Снегопад усиливается, застилает окна сплошной пеленой, отгораживая спальню от всего мира. А здесь, в комнате, теплится огонь и полыхает чувство, которое сильнее метели и ярче самых хороших свечей. Дрожат ресницы, пальцы сжимаются на простынях. Голова кружится от недостатка воздуха. На свечку дуло из угла, И жар соблазна Вздымал, как ангел, два крыла Крестообразно. Неверное пламя свечи дрожит и мечется, колышимое взмахами рук и частыми выдохами. К горячему запаху воска примешивается дыхание Владимира, остаются только поцелуи тягуче-медленные, только нежность под пальцами, только жар в душе и под кожей. В беспокойном, еле брезжущем свете Ленский выглядит почти нереально, кажется наваждением, и прикосновения невесомые совсем, но с ума сводят не хуже пряного горячего вина. К нему влечет и тянет, его хочется зацеловывать всего, держать в руках бережно, как свежую рукопись на тонком пергаменте, и любить-любить-любить, долго, нежно, со всем искусством, чтобы сахар по губам растекался и приглушенные стоны в ушах. Онегин сомневается иногда, что он право на это имеет, что можно, что они против судьбы не идут. Но когда Ленский шепчет его имя лихорадочно, растягивая гласные на французский манер, и выгибается навстречу, их тени на стене складываются в узор крыльев легких, почти ангельских, и так же легко на сердце становится, так же правильно. Даже тонкий свечной огонек вокруг фитиля словно золотым ореолом горит, и Евгений снова знает, что такая любовь – священна, она – благословение. Такой любви все прощается. Владимир этого всего не видит: ему и не нужно никаких доказательств, ему сердце чуткое и так правду подсказало. И Евгений целует глубоко, изнеживает в теплых ладонях от макушки до бедер, движется медленно, каждый выдох своими губами снимая, осторожно, в унисон, как хорошо настроенная лира со старинных гравюр. Чувствует идеально, где прикоснуться, когда поцелуй на плечах оставить, как обхватить теплыми пальцами, чтобы Владимир зашелся тихим стоном и задрожал, чтобы сам Онегин обессиленно, но счастливо упал на простыни. Пальцы лениво сплетаются вместе, и безмятежная улыбка трогает губы. В мягком поцелуе полыхает тонкий свечной огонек. Мело весь месяц в феврале, И то и дело Свеча горела на столе, Свеча горела. Февраль выдался снежный, морозный. За ледяными стеклами – холод и снегопады, а в жарко натопленной спальне каждый вечер зажигают свечу в бронзовом подсвечнике. В голубых глазах Онегина обычно сверкает умная холодность, но в эти моменты они теплятся такой преданностью и таким доверием, какие Ленский никогда в жизни не видел больше, и это значит, что дворянин весь во власти пылкого поэта, и власть эта обоюдная, и власть эта – самая красивая и самая сладкая из всех, доступных человеку. В жарко натопленной спальне всю холодную зиму полыхает и горит теплым сиянием свеча. В жарко натопленной спальне всю холодную зиму любят, любят, любят.