давай поиграем в любовь?

Когда Кэйа допивает третий стакан мутноватого, теплого вина залпом и со стуком ставит его на стол, на улице опускается тихая ночь. Тяжело вздыхая, капитан укладывает голову на свои ладони, локти неприятно впиваются в деревянную столешницу. В таверне шумно, людно, пахнет алкоголем и едой. Кто-то дружелюбно улыбается, когда видит капитана кавалерии у барной стойки, кто-то весело и громко смеётся в углу, хлюпая пивом в деревянной кружке, кто-то запрыгивает на стол и стулья, начиная задорно напевать старые, всем известные песни. В таких шумных местах одиноких людей почти не бывает; все обязательно находят себе компанию на вечер. Это считается за правило, негласное, но так же известное всем, как песня про дядюшку, потерявшего трость. Кэйа был исключением. Кэйа был один. А ещё он терпеть не мог эту ужасную песню. Перед глазами мелькает широкая спина бармена, который мельтешил туда-сюда, протирая стаканы, разливая каждому подошедшему по новой порции золотисто-янтарного пива или сладостно-бордового вина. Кажется, его звали Чарльз и он всегда сохранял натянутое дружелюбие, вне зависимости от состояния человека перед ним. Кэйа был удивлен терпению мужчины. Даже сам капитан пару раз с удовольствием выкинул бы за шкирку парочку посетителей, а если быть совсем честным, то и себя самого. Слишком уж шумные. Словно чувствуя чужой полупьяный, обжигающий взгляд Чарльз оборачивается, вежливо спрашивая, не нужно ли обновить заказ. Кэйа качает потяжелевшей головой и отставляет бокал подальше, улыбаясь чуть менее натянуто, чем обычно. – Удивительное зрелище, капитан, – словно из неоткуда раздаётся знакомый голос. Кэйа не оборачивается, но едва заметно улыбается, когда рядом оказывается хозяин таверны, негромко звеня застёжками на пальто. – Что же произошло, что вы вдруг отказываетесь от выпивки? От Дилюка пахнет душной ночной улицей. Совершенно чужой запах в стенах пропитавшейся алкоголем таверне. Дилюк сам словно чужой – слишком бледный, но с яркой копной огненно-красных волос, разбросанных на плечах из-за свободного хвоста; с холодным взглядом и руками, но пламенным глазом бога на кожаном ремне и такой же обжигающей ухмылкой на губах. Сливается во всей этой суматохе, но маячит ярким пятном, цепляющим взгляд. – А вы сегодня дружелюбно настроены, верно? – Кэйа усмехается. Он опускает взгляд на пустой стакан и задумывается на мгновение: пить действительно не расхотелось. Особенно, когда рядом оказался Дилюк. Кэйа не позволил бы себе отвлечься даже на секунду, а оставлять вино выветриваться на барной стойке дело неблагодарное. – Я всегда дружелюбно настроен к тем, кто знает меру в алкоголе. – Дилюк красивый, Кэйа заметил это очень-очень давно. Только сейчас, в окружении пьяниц, нескольких работников, собирающихся домой, под искусственным светом щёлкающих ламп и свечей, Дилюк был в тысячи раз красивее обычного. И Кэйа на сто процентов уверен, что будь он совершенно трезв, подумал бы то же самое. Дилюк и правда очень красивый. – Мы скоро закрываемся. Как же часто Кэйа слышал эту фразу. Чаще, чем своё имя. Дилюк смотрел на него с теми же льдинками в глазах, которые каждый день осыпались с рук капитана. Он, словно чёртенок, обжигал этим холодом, игрался, дразнил и загонял в ловушку. Менялся с Кэйей местами, окутывал вьюгой и царапающим льдом. Насколько же бесполезен оказывался ледяной глаз бога, когда чужой холод это совершенно не проделки магии или чужого благословения. Правда на чертёнка Дилюк тянул очень слабо. Он скорее чёрт, сам дьявол, равный Сатане. Словно само воплощение ада – огненный, взрывной; самое настоящее наказание за все грехи. Кэйа своё наказание принимает смиренно, падая на колени без желания сопротивляться и лично связывая руки без единой надежды на спасение. – Может, выпьем? – Кэйа сдерживает смешок от того, как дёргается мужчина за барной стойкой. Он оглядывается к часам над входной дверью, знает, что вот-вот таверна закрывается, как и сказал Дилюк, и никто в этой таверне не любит тех посетителей, которые задерживаются слишком долго. – Вместе. Чарльз, невольно наблюдавший за ними, съеживается и почти рвётся прервать их, выгнав капитана и хлопнув дверью перед его лицом, однако Дилюк лишь отмахивается, придерживая мужчину за плечо. Занимает его место, отправляет бармена пораньше домой и объявляет, что таверна закрыта. С громким гулом пьяная толпа выходит на улицу, оставляя после себя раскиданные бутылки из под вина, запах перегара и лёгкое эхо, которое обрывает хлопнувшая дверь. – Может и выпьем, – Альберих замирает на мгновение. – Только, боюсь, время, когда можно подавать алкоголь, только что закончилось. – На лице у Дилюка светятся еле заметная ухмылка и горящие странной заинтересованностью глаза. – Могу предложить виноградный сок. – Давайте сюда всё, что у вас есть. Всё это похоже на бессмыслицу, очередной пьяный сон, несбыточную мечту. Кэйа вспоминает, как во время одной из своих вылазок получил по голове и ему начинает казаться, что всё это просто видения, пока он прохлаждается в лазарете под тщательным присмотром сестёр. Дилюк его не выгоняет, позволяет остаться рядом, под рукой, в его поле зрения; не огрызается на любое его действие или простой вздох, а смотрит так внимательно-настойчиво, ожидая ответного выпада. Кэйа чувствует себя так, словно получил божье благословение, которое значит для него даже больше, чем глаз бога, повисший на ремне его до ужаса узких штанов. Дилюк за стойкой выглядит потрясающе, Кэйа не может оторвать от него взгляда, в открытую любуясь. Длинные пальцы, цепляющие горлышко бутылки с полустёртым названием, скользящие по идеально начищенным бокалам, неторопливо отбивающие смутно знакомый мотив; Кэйа смотрит выше: на идеально выглаженную рубашку, спрятанную под жилетом и толстым пальто, на жемчужно-белоснежную шею, по новой оглядывает лицо и только сейчас замечает высокий хвост на голове. Кэйа почти давится воздухом. Перед ним, наконец, оказывается бокал, наполненный на половину. Дилюк ему улыбается, поднимая свой собственный вверх. Если Кэйе нужно пить чёртов виноградный сок, чтобы Дилюк позволил ему остаться рядом, что ж, до конца своих дней он ничего кроме сока пить не будет. Это казалось странным помешательством. Кэйа сам не знал, когда это началось. Просто в один момент Дилюка рядом не оказалось и даже дышать стало труднее. Хотелось поймать каждый взгляд, каждое касание, каждый вздох. Присвоить себе, сохранить под сердцем и раз за разом получать всё больше и больше, насытиться было невозможно. В детстве Кэйа думал, что так у всех. С возрастом он понял, что это не так. В какой-то момент казалось словно никто в этом мире не способен полюбить так же сильно, как он сам. Из мыслей о прошлом его вырывает приятное тепло, разливающееся по всей груди, и до ужаса знакомый вкус на языке. Вино, что каждый божий день разливается в этой таверне, даже близко не стояло рядом. Это утончённый, знакомый до каждой мельчайшей нотки вкус, который не обжигал – согревал изнутри, приятной пеленой затуманивая разум. Вино, что потрясающим послевкусием остаётся на губах, перекатывается на языке и полностью берёт в плен. Вино, после которого невозможно пить что-либо ещё. Это была самая настоящая Полуденная смерть. С первого глотка тебя охватывает та самая полуденная жара, припекающая голову, окутывающая жарой и солнечным светом. Словно ты оказываешься посреди огромного поля, на котором яркими пятнами расцветают мелкий полевые цветы. Их запах дурманит голову, по коже еле ощутимо бежит лёгкий ветерок, играющийся с волосами и краями одежды. Вот он ты, в самом центре этой маленькой вселенной, что крутится вокруг тебя одного. Запахи смешиваются, ощущения перемешиваются. Кэйа теряется в чувствах, почти задыхаясь. Ещё никогда первый глоток вина не был столь сладостным. Дилюк молча за ним наблюдает, скрывая улыбку за краями бокала. У него получается до смешного плохо, Кейю почти пробивает на смех, когда он смотрит на идеально вычищенное стекло, искривляющее уголки губ. В свете ламп его виноградный сок поблескивает растопленным рубином, красиво отбрасывая тень на тонкие пальцы и лицо. Кэйа забывает дышать снова, не имея смелости отвести взгляд. – Имею дерзость, предложить вам… – с напускной вежливостью начинает говорить Кэйа. Дилюк перебивает его почти сразу: – Брось это. Нас никто не слышит, можешь опустить формальности. – Дилюк делает глоток и смотрит на дверь, словно вот-вот пристыженные слушатели, которые спрятались снаружи, выскочат на них с извинениями. Но глупые мысли развеиваются о поглощающую тишину. Их действительно никто не слышит, они одни, наедине друг с другом. – Сыграем? – Вопрос виснет в тишине. – Давай сыграем в любовь? Дилюк молчит, залпом допивая свой сок и отставляя бокал подальше. Всё это похоже на шутку, злую такую шутку, от которой никому не смешно. Да и от шутки одно название. Кэйа подпирает подбородок рукой и смотрит на него так откровенно, опьяняюще и опьянёно. Его щёки раскраснелись, Дилюк чувствует, как горят и его собственные. Ему становится невыносимо жарко, словно внутренний пожар взбушевался вокруг него, окутал пламенем и вот-вот сожрёт, если Кэйа не успеет первым. Потому его взгляд пожирал с завидной жадностью. – Ты, кажется, пьян. – Последняя спасательная ниточка, за которую Дилюк хватается с животным отчаяньем. Он чувствует себя дураком. – Возможно, – Кэйа усмехается, опуская голову. – А ты всё ещё не сказал мне нет. Они сталкиваются взглядами, никто не хочет уступать. Это их маленькая борьба, перерастающая в войну. Кто кого, кто сдастся первым. Дилюк бросается в эту пучину, отбрасывает мысли о побеге и принимает правила. Эта шутка начинает затягиваться, и если Кэйа этого хочет, то так и быть, Дилюк ему подыграет. Он наполняет бокалы по новой, выдыхая и кивая, признавая поражение. Кэйа победно пьёт до дна. Дилюк думает, что это глупо, по-детски, абсолютно несуразно и не подходит им по возрасту, статусу, ситуации. Дилюк думает и кивает снова. – Хорошо. Начинай. Кэйа глупо улыбается, но даже так он до невозможного красив. С его растрепанными волосами, краснеющими от вина щеками и блестящими глазами, а ещё с этой улыбкой. Красивый. Дилюк правда не понимает, зачем ему всё это. Не понимает, почему не выгнал, а позволил остаться; почему смотрит на него, а сердце так трепетно отзывается на каждое движение; не понимает для чего Кэйа каждый день врывается в таверну, с громким шумом ввязывается в самые нелепые заварушки, для чего так жадно ловит каждый взгляд Дилюка. Кэйа вздыхает, и его вздох рассыпается тонкой ледяной коркой по столу, когда он опускает голову. Он смотрит снизу вверх и на секунду становится не похожим сам на себя. – Если бы ты любил меня, – Кэйа затихает, ждёт несколько секунд, словно уже хочет услышать ответ. Дилюк медлит. – Как бы ты это сказал? Легким сквозняком сносит застоявшееся спокойствие. Дилюк смотрит на дверь, смотрит на стол, на руки Кэйи, на бокал рядом с ним. Куда угодно, но не на лицо. Сердце замирает, время тоже. – К чему это «если»? – Дилюк отводит взгляд. Щёки начинают пылать с новой силой. – Это мешает тебе ответить? – Кэйя порывается вперёд, когда Дилюк наконец кивает ему. – Хорошо. Тогда... Скажи мне, что любишь меня. – Кэйа… – Он слишком близко. Упирается ладонями в столешницу, перегибаясь через неё всем телом, и тянется ещё ближе, выхватывая каждый вдох, заполняя собой всё пространство вокруг. – Могу я? Кэйа напоминает хищника. Он цепляется за Дилюка со всей своей врождённой жадностью, ловит каждый вздох, тонкую дрожь губ, подрагивания пальцев. Его взгляд бегает по всему лицу Дилюка, упиваясь той потерянностью, которая вспыхивает даже ярче, чем румянец на чужом лице. Кэйа режет расстояние между ними без меча, что зажат в ножнах, и ждёт. – Можешь. – Слетает с его губ раньше, чем Дилюк успевает закончить вопрос. Следующим, что срывается с его губ, был кисло-винный поцелуй. Дилюк в этом вине тонет, только Кэйа не спасает, топит дальше. Руки зарываются в волосы, тянутся под воротник рубашки, ногтями цепляют нетронутую кожу. Кэйа тянет на себя. Деревянная столешница неудобно впивается ему в бёдра, словно пытаясь оттолкнуть. Дилюк тянется к нему. Жадно отвечает, жаждет большего, не хочет отпускать. Языки сплетаются, руки бродят по чужому телу. Лёгкие обжигает нехваткой воздуха, но оторваться сейчас – сродни смерти. Они нужны друг другу даже больше, чем кислород. Дилюк облизывается в ту короткую секунду, когда Кэйа его отпускает. На губах остаётся вкус вина, сладостью разливаясь по всему телу, на языке остаётся вкус Кэйи. Они смотрят друг другу в глаза. Горящий янтарь сталкивается с ледяным морем. Как известно, камни в море тонут, без надежды на спасение. – Это твой ответ? – Кэйа шепчет ему в губы. Всё ещё слишком близко, всё ещё держа в своих руках. Дилюк поддаётся порыву, тянет его ближе, помогая перебраться на стойку. Кэйа прижимает его ближе, обхватывая ногами. Руки невольно пускаются на чужие бёдра. – Ты ничего не спрашивал. – «Да, это мой ответ» Игра окончена. Проиграли оба.