ПОСЛЕДНЯЯ КАТКА

Сырник проснулся. Проснулся позже, много позже, чем собирался- за окном уже начинало темнеть. Зевнув, он встал с продавленной кушетки и привычно начал день с того, что включил компьютер. “Что там в руме, интересно?”- подумал он и открыл вкладку с дискордом. Пока сайт грузился, Сырник почувствовал, как к его анусу подкатывает утренний пердеж. Поднатужившись, он дал залп и ощутил жопой липкую влагу. “С мякотью вышло”- подумал он и снова сонно зевнул. А в руме, как всегда, творился бардак. Хакслайтеров унижали все, кому не лень, сравнивая их с животными, маршмелло жаловался на изнасилование в лагере для детей потомственных алкоголиков, бров защищал феномен мужской проституции, но одно сообщение выделялось из всех прочих. “СТАВЬТЕ ПИДОРСКИЙ ФЛАГ КТО ХОЧЕТ СХОДОЧКУ”. “Социоблядство”, подумал Сырник. Кто вообще может этим заинтересоваться, лол. Кто из этих обиженных жизнью, замкнутых в своем мирке ребят? Однако, под этим постом обнаружилось невероятно много “пидорских флагов”. Все еще не веря в серьезность происходящего, Сырник начал читать ответные посты. “Да, только за”. “Сам хотел предложить” “Идея сомнительная, но я, пожалуй, подпишусь” “Мужская проституция это абсолютно нормально, что ж вы никак не поймете”. Сырник усмехнулся. Неужели состоится сходка? Посмотрим, посмотрим. На всякий случай он тоже поставил гейский флаг под этим постом, как вдруг в его комнате скрипнула дверь. На пороге стояла мать. Ее усталое лицо выражало крайнюю степень отвращения. -Валера, ты что, обосрался? Капустой несет на весь дом. Ты где хоть жрал капусту-то? Открывай окна, устроил, блядь, газенваген. Сырник лишь улыбнулся. -Мама, я еду на сходочку,- ответил он и только потом пошел открывать окно. Сзади, на жопе, темнело пятно говна, а впереди маячили приключения. Сходка намечалась в Питере. Для её проведения неведомым меценатом был арендован клуб “Эрогенная Зона”. “Ну и название”, подумал Сырник, собирая вещи. Что с собой взять? Пару носков, да трусы поменять, не ехать же в обосранных. Вдруг там баня или бассейн- несолидно получится. Дорога из Усть-Пиздюйска, где он проживал с семьей и толстеньким сиамским котом по кличке Барабан, прошла спокойно. Не считая, конечно, того, что Сырник всё никак не мог уснуть, беспокойно ворочаясь. В голове роились самые разные мысли. Как поставить себя на тусовке? Что сказать парням при первой встрече? А если драка начнется, мне разнимать или занимать более сильную сторону? Сложно, очень сложно. Но интересно. Наверное, это и есть жизнь?.. ************************************************************************************ Бров лежал в хлеву, который в последние годы заменил ему дом. С тех пор, как мать выгнала его, а отец ушел из семьи, дела пошли совсем плохо. Каждое утро просыпаться от того, что свинья хрюкает прямо над ухом и пытается отгрызть нос, каждую ночь, стыдливо озираясь, рыться в помойках в бесполезных поисках съестного... а потом возвращаться в этот засранный сарай и плакать, дрожать, пытаться согреться в свином навозе. Раньше единственным утешением в жизни была дрочка, но пенис Брова перестал отзываться на любую стимуляцию. Пойти, что ли, в гей-шлюхи? И кайф, и деньги. Даже если не фартанет, то хоть буду знать, что попробовал.. Завибрировал телефон. Бров, щуря свои маленькие подслеповатые глазки, разблокировал аппарат и прочитал уведомление из дискорда. “СТАВЬТЕ ПИДОРСКИЙ ФЛАГ КТО ХОЧЕТ СХОДОЧКУ” Свинья оглушительно пернула, обрызгав веки Брова густой бурой жижей. Господи, да что угодно лучше этого места. Стряхнув навозную муху с экрана, Бров поставил пидорский флаг. ************************************************************************************ Жмых нажал на спусковой крючок. Хлопок. Гильза звякнула о бетонный пол и украинский снайпер, вскрикнув, упал. Когда-то так кричал журавль на озере, куда Жмыха водил его дед. Якобы, порыбачить водил, но, придя, дед лишь молча сидел на деревянном причале и грустно смотрел вдаль мертвенно-водной глади. Удочка дрожала в его руке, а по щекам текли слезы. И вот он, сперва нехотя, а потом горячась, рассказывал Жмыху о войне, в которой участвовал. О крови, о жертве, о подвиге. Может быть, именно тогда война поселилась в сердце Жмыха? Может быть, именно тогда он впервые захотел убить хохла.. -Жмых, Жмых, прием,- захрипела рация. -Прием,- скупо ответил Жмых, перезаряжая магазин. -Твой телефон на базе, Жмых. Пришло уведомление, Жмых, как понял меня? - Зачитай,- отрезал Жмых, ища в перекрестье нового врага. В эфире какое-то время царило молчание, а потом, немного смутившимся голосом рация все-таки отозвалась: -Жмых, приём. Ставьте пидорский флаг, Жмых, кто хочет сходочку, приём.. Жмых вздогнул. Дрожащей рукой он поставил винтовку на пол и, слегка пошатнувшись, присел. -Приём,- сдавленным голосом прошептал Жмых. -Слушаю,- отозвалась рация. -Я выхожу из игры. Конец связи. Жмых снял рацию и раздавил её военным ботинком. Уходя, он услышал крик. Пронзительный, тоскливый, знакомый крик. Вмиг обернувшись и собираясь уже кинуться к стоявшей на полу винтовке, он вдруг увидел ослепительно-белую птицу, летевшую ввысь. Это кричал журавль. ************************************************************************************ Алиса смотрела в заляпанное чьими-то потными ладонями зеркало. Дешевый отель. Окраина Воронежа. Чулки, белье, серьги с мутными, грязной воды стекляшками. По привычке она сфотографировала своё отражение на любимый нежно-розовый пятый айфон. Щелкнула, забыв выключить вспышку. И в этой нежданной вспышке, в засвете всей композиции она увидела свои несовершенства. Всю ту работу, что проделывало лукавое время. Волоски на животе, растяжки на бедрах, морщинки на лбу и в уголках грустных глаз. Дряблую шею, прыщики на угреватых щеках. Алиса, сама того не ожидая, заплакала сквозь нарощенные, дурно крашеные ресницы. Обернувшись на застеленную египетским шелком кровать, она увидела пузатого азербайджанца, храпящего, как жеребец и пердящего, как рота солдат. Как хоть зовут-то его? Расул, Мага или, например, Вахтанг? Алиса не помнила. Алиса помнила лишь его хриплое дыхание, его стоны и его хуй. А слезы лились и лились. Стоит ли оно того, думала Алиса, содрогаясь в глухих рыданиях. Господи, стоило ли?! Она ощутила себя грязной, использованной, поруганной. Просигналил телефон, обвешанный глупыми стразиками и смешными наклейками. Вытирая слезы и сопли, Алиса сжала его своей наманикюренной пятерней и, всхлипывая, разблокировала. “СТАВЬТЕ ПИДОРСКИЙ ФЛАГ КТО ХОЧЕТ СХОДОЧКУ” Рабочий рот Алисы задрожал.. Она подумала, будто это какой-то нервный тик, больная гримаса, а потом поняла, что это.. УЛЫБКА. Искренняя и чистая, которую она думала что разучилась изображать. “Изображать улыбку”, ёб твою мать, Алиса, что же случилось с тобой, спросила она саму себя? И в этот миг будто бы не стало тех километров хуёв, что ей пришлось пройти ради комфортной жизни в Воронеже, не стало этих слез и этих, этих блядских волосков и растяжек. “Идея сомнительная, но я, пожалуй, подпишусь”,- ответила Алиса. Пьяно качнувшись, она подошла к своему клиенту и грубо толкнула его. -Э бля ежжи ты че бля ахххуела,- сипло ответил то ли Расул, то ли Мага, то ли Вахтанг и перевернулся на живот, обнажив волосатую жопу. -Алибидерчи,- сказала Алиса и, мерзко хихикая, ушла, постукивая каблуками. ************************************************************************************ “КАША, КАША, МАННАЯ КАША” Каждый день эта манная каша. Пищевод Абу, как и пищеводы других постояльцев дома престарелых давно уже не переваривал ничего, кроме этой гадкой жижи. А еще и спать в этом унизительно смешном подгузнике для взрослых. Мочиться по восемь раз за ночь, гадить под себя всё той же кашей, только окрашенной в бурый. Как же всё заебало. Домино, процедуры, уколы. Абу давно смирился со своей скорой смертью, так зачем же делать её настолько бесславной. Дайте мне умереть как мужчине- мужчина ведь не издаёт последний стон во взрослом подгузнике. Вложите мне в руки оружие, позвольте сгинуть по-красивому. Дайте мне последний бой, суки. “КАША, КАША, МАННАЯ КАША” Ужин. Ладно, хуй с вами, пойду пожру. Не такая уж и плохая каша, в конце концов. Сев за стол, Абу невольно встретился взглядом с Броваданом. Он был соседом Абу по палате и являлся местной знаменитостью- в свои сто сорок лет до сих пор умудрялся не сдохнуть. -Ох какая вкусная кашка,- булькающим голосом сказал Бровадан, запустив волосатый палец в ноздрю. Абу промолчал. За окном пели птицы. Лучше он послушает их, чем регулярный пиздёж этого старика. Мозг вибрировал, в сердце будто тикала бомба. -Кашка-то, говорю, ого-го,- повторил Бровадан и слегка толкнул Абу в плечо, надеясь на ответ. И здесь что-то щёлкнуло в мозге Абу. Будто кинули спичку в напалм: Абу опрокинул стол, разбрызгав горячую манную гадость, которую он так ненавидел всё это время. Бровадан упал на грязный кафель, взвизгнув и задергав ногами. Он хрипел, а на штанах расходилось мокрое пятно. Зазвенели тарелки, ложки, вилки. Санитары кинулись было к Абу, но в его дрожащей жилистой руке мелькнула заточка. Железо давно ждало своего часа, и вот он пришёл. Но что же делать, куда бежать? Счёт пошёл на секунды, мгновения. Засигналил телефон в кармане. Все так же сжимая заточку, Абу суетливо открыл сообщение. “СТАВЬТЕ ПИДОРСКИЙ ФЛАГ КТО ХОЧЕТ СХОДОЧКУ” -Не подходите, суки, мне терять нехуй!,- выкрикнул Абу и бросил табуретку в стекло больничного окна. Водопадом посыпались острые брызги и, ставя одну ногу на подоконник, Абу почувствовал, что его вторую ногу кто-то крепко сжал. -Дай им последний бой, сынок блядь ёбаный. То был Бровадан. Пробормотав эти слова, он сомкнул свои старые, дряблые веки и обмяк. “Я обещаю тебе, старик”- тихо ответил Абу и, прыгнув в вечернюю тьму, поставил пидорский флаг. ************************************************************************************ Дзюба сидел и смотрел на Пашу Погребняка. Смотрел понуро, не мигая и не отводя взгляд. Паша отвечал ему тем же. -Как ты меня заебал,- сказал, наконец, Дзюба. Паша развел руками и хмыкнул, показывая полное безразличие к претензиям Дзюбы. -Я тебе говорю, как ты меня, сука, заебал,- повыся тон, повторил Дзюба.Погребняк в ответ покачал головой. Атмосфера, тем временем, ощутимо накалялась. Их отношения давно зашли в определенный тупик. Некогда счастливая пара переживала далеко не лучшие времена. Ничего, кроме горячего голубого секса, они давным-давно не могли предоставить друг другу, а, тем временем, часики тикали, и каждому из них хотелось семью и детей. Гейских детей, таких же гейских, как они сами. Два красивых, помешенных на хасболе и сексе, талантливых парня встретили друг друга и окунулись в жуткое море камшотов и кожаных змей- но всему приходит конец, когда нет развития. И вот они сидели на темной кухне и смотрели друг на друга ненавидящими глазами. Глазами, в которых когда-то плескалась любовь. В тишине, которая когда-то наполнялась сладострастными вздохами. По правую руку Дзюбы лежал столовый нож, которым он мазал себе всякие гейские бутербродики с вялеными томатами и соусом песто. По левую руку Паши валялась вилка- длинная и холодная, как Дзюбин член, потерявший к нему интерес. И их руки нервно сжимали эти приборы, вместо того, чтоб сжимать приборы друг друга- и эта мысль лишь озлобляла их. И сталь ждала крови. И тишина ждала крика. И вот… “СТАВЬТЕ ПИДОРСКИЙ ФЛАГ КТО ХОЧЕТ СХОДОЧКУ” Звон ножа и вилки, кинутых на пол. Им нужен был повод, чтобы ранить друг друга, но больше этого им нужен был повод друг друга исцелить. -Едем?- робко спросил Дзюба. -Едем,- ответил Паша, и рука его шаловливо забралась в Дзюбины бриджи. Два пидорских флага мелькнуло под тем постом. Раздался крик, крик боли и радости. В соседних домах зажглись окна, а в двух сердцах загорелась надежда.