Доверчиво-недоверчивая

      Намаари помнит, что всю дорогу в Сердце ей прививали недоверие и вражду ко всему его народу, а в особенности к той, кого предстояло обмануть, подружившись. Она помнит, как ей с детства говорили о величии их рода и необходимости защищать только себя, чтобы выжить, о взаимной враждебности других земель.       Но когда они впервые оказались рядом, Намаари, исполненная холодного желания обмануть и никогда больше не встречаться, ощутила, как замерло всё в ней из-за дочери чужого вождя. Её грудную клетку хотелось распороть, но не потому, что мама учила выживать даже во вред другим, а потому, что девчонка творила что-то непонятное, Намаари неподвластное, пугающее. С тех пор она всегда была рядом.       Райя была живой и улыбчивой, со своей глупой причёской — хвостиком из нескольких частей, — которую Намаари потом не могла забыть; такой непохожей на неё саму, спокойную, вдумчивую, как всё её племя решающую разумом, а не сердцем. Райя задавала глупые вопросы, а Намаари, улыбаясь и отвечая такими же глупыми словами, хотела вспороть ей глотку, но не за то, что была одной из тех, кто хранил шар, позволивший бы возвыситься Клыку, а за то, что попадала в самую душу, за то, что с ней было интересно, за то, что Намаари не могла быть неискренней с ней.       Намаари обманула и не пожалела, конечно, но потом, вернувшись домой, не могла не вспоминать, как Райя боролась с ней в зале шара, горящие решимостью глаза, частое дыхание, растрепавшуюся глупую прическу и движения, быстрые, такие, что она повсюду оказывалась одновременно. Райе хотелось сдаться, без боя и без притязаний на что бы то ни было, и это злило неимоверно, подкрепляло враждебность к Сердцу и ко всем остальным племенам заодно. Намаари правда захотела с ней дружить, такой доверчивой, открытой, объяснить, что нельзя всем и каждому доверять, а самой быть рядом всегда, на случай, если она вдруг захочет к себе кого-нибудь подпустить слишком близко.       Мама говорила, что Райя окаменела вместе с отцом, и Намаари даже обрадовалась, что больше не увидит эту девчонку. Она думала, что это пройдёт, но даже не зная, где она и жива ли вообще, Намаари думала о ней каждый день. Это не проходило: Райя стала сниться и мерещиться в других людях, въелась в Намаари так сильно, что та стала искать осколки шара других племён, но не чтобы усилить могущество клана, а чтобы оживить ту, что, скорее всего, окаменела; чтобы продолжить издеваться, но так, чтобы видеть всегда и знать, что в порядке.

***

      — Намаари, — прозвучало с вызовом, с недоверием, с враждебностью даже, но ранило не это.       Какая же она за шесть лет стала... Красивая. Не то чтобы Намаари не похорошела, когда окрепла и выпрямилась, когда победила в бою всех, кого могла, — мама гордится, но не в этом дело, Намаари сама довольна, зная, что сильная и статная, что красивая со своей смуглой гладкой кожей и разрезом подведённых тёмным глаз, но Райя...       — Райя, — тоже враждебно, с насмешкой и ощущением превосходства, а хотела бы по-настоящему: тихо, с нежностью к этим когда-то доверчивым, а теперь настороженно блестящим глазам, даже со страданием немного, потому что не могла избавиться от неё столько лет.       В эту секунду, стоя через пропасть от неё, для чего-то собирающей осколки шара, Намаари понимала, безотчётно холодея: Райя у неё не только не пройдёт, она прямо сейчас прорастает глубже и навсегда, кажется, а Намаари ничего с этим поделать не может. Ей было плевать на камни эти абсолютно, на могущество клана, на свой отряд за спиной, пока на неё смотрела так близко та, что снилась шесть лет.        — Я думала, ты окаменела, — и лучше бы окаменела, честное слово, не было бы таких скул, таких глаз, таких волос шелковистых, такой гибкости и силы, не хотелось бы вместо того, чтобы осколки шара у неё забрать, самой всё собрать и к её ногам бросить, и ещё, и всё, что только попросит, хоть весь мир за то, что улыбнулась бы и посмотрела доверчиво, как в детстве, а не вот так, раня и забираясь под кожу глубже. — Взять их! — голос был, как не свой, но если уж так нужно, то можно мама заберёт камни, возвысит Клык, что хочет пускай делает, а ей только Райю оставит? И Намаари правда ничего больше нужно не будет.

***

      — Райя собирает осколки шара.       — Райя? — мать не верила, но тут же начала думать, что из этого можно извлечь. Знала бы ты, мама, что твоя дочь совсем не об этом думала.       Она, мама, всё то время, пока ты думала о благе племени, перекручивала в памяти разговор с вашим врагом, думала о руках, гибких, как она вся, которые хотела держать в своих вечно, о волосах чуть-чуть непослушных, которые могли бы щекотать лицо каждое утро, о бровях тонких, изогнутых, что сошлись к переносице встревоженно, как только увидела её, а могли бы взлететь к кромке волос удивлённо и радостно, так, когда скучают по тому, кого видят.       — Я могу её остановить, поручи мне командование армией, — и Намаари не врала, Райю действительно нужно было остановить, но только для того, чтобы увидеть ещё раз.       Прости, мама, что твоя дочь, прикрываясь заботой о роде, так отчаянно искала встречи с той, кого своими руками хотела прикончить, чтобы не мучала больше, не напоминала о себе и не заставляла сердце сходить с ума.

***

      Эти погони, её вечные друзья, которые зачем-то помогают, не дают побыть наедине хотя бы немножко, её холодность и недоверие — не без основания, конечно, — Намаари просто устала. Гоняться за ней и не получать ничего, кроме ускользающей спины и высунутого языка какого-то ребёнка рядом с ней, устала. Намаари просто хотела, чтобы Райя была рядом, смотреть на неё хотела безнаказанно и целовать, получая ответ. Ещё Намаари хотела, чтобы Райя покалечилась очень сильно, изодрала свою идеальную смуглую кожу в кровь и сломала все кости, чтобы почувствовала, как больно Намаари каждый день и насколько мешает ей в жизни эта влюблённость, как злится Намаари на себя и как презирает жалких девчонок из других кланов, а потом задыхается по ночам, представляя гибкую талию и крепкие бёдра, чуть раскосые глаза и все до единого слова, всё ещё живые и радостные, только не к ней обращённые.       Намаари просто устала от Райи за шесть лет болезненного расставания и несколько дней невыносимой близости. Поэтому когда Райя сама пришла в её дворец, Намаари взяла оружие с радостью. Они уже дрались не один раз, но всегда за клан или за осколки шара, Намаари и сейчас не знала, что нужно этой девчонке, она из-за неё совсем думать перестала, но сама боролась с желанием ранить впервые. Не убить, ни в коем случае, без Райи она не протянет, успела понять за шесть лет, но сделать больно однозначно, увидеть, как страдает, и отпустить, забыть, победив, и начать наконец жить по-своему, с котами и битвами, скучно, но зато без проблемы, синоним которой Райя. А потом забыть обо всём на свете, поднять на руки и отнести лекарям, и не отходить, пока не очнётся, целовать каждый шрам, мечтать себе всю её боль забрать, но в этом Намаари себе не призналась.       Райя была совсем не похожа на себя в детстве ни стилем боя, ни внешностью в общем, но Намаари не могла не увидеть перед собой ту девочку, которая своей открытостью растопила чужое сердце. Сердце той, из-за кого этой открытой и доверчивой девочки не стало. Появилась девушка для сердца Намаари гораздо опасней.       Райя вдруг показалась такой забавной, когда сосредоточилась только на битве, что Намаари в какой-то момент поняла, что ей самой ничего больше не нужно. Драки этой не нужно, оружия тоже: хочет — пускай протыкает, никаких камней из её сумки не надо, и дракона не надо, хоть и повернута на них всё ещё. Ей нужно только иметь Райю хотя бы на расстоянии вытянутой руки, и чтобы смотрела на неё. В тот момент, наверное, Намаари и упала, подставляясь стоящей сверху Райе, но не чувствуя злости теперь. Больше не хотелось девушку напротив ранить или вредить ей хоть как-то, смысл был в нахождении рядом, а Райя не понимала, ждала, пока встанет, чтобы продолжить драться. Намаари и дралась, но только потому, что Райя так хотела, ждала, пока наиграется, всего, чего жаждала, — притянуть уже к себе вместо отталкивания мечом.       Она коснулась нечаянно, и Намаари застыла, обжёгшись, а когда пришла в себя, Райи больше не было рядом.

***

      Ну почему она постоянно такая? Намаари доверилась, наплевала на то, чему учили с детства, поняв простую истину: доверие не всегда рушит, помогла Райе, но разве это самое важное теперь, когда мир восстановлен? Почему Райя носится со всеми, кроме неё, беспокоится и улыбается каждому (как красиво, о великие драконы!), неужели она такая глупая? Почему она ничего не может понять? Почему ей вечно всё надо и почему она всё равно так Намаари нравится?       Плевать, просто пускай даст себя поцеловать. Намаари слишком долго сходила с ума. Не понравится — скажет, что от радости, и поцелует всех остальных заодно, чтобы отвести подозрения. Намаари просто подошла с непроницаемым лицом, как обычно, взяла за плечо и развернула бесцеремонно ото всех её лепечущих что-то родственников и друзей. Секунду падала в недоверчиво-доверчивые глаза, а потом поцеловала, забыв, что хотела притвориться, что от радости. Намаари знала, что совсем скоро оттолкнут, а потому брала в эти несколько секунд как можно больше, касаясь-касаясь-касаясь без перерыва.       А Райя ответила. Неожиданно обвила шею руками доверчиво-недоверчиво и закрыла глаза, губы смыкая на чужих мягко. Намаари, зажмурившись до этого, от удивления распахнула глаза. Вот такая эта Райя: непредсказуемая, вроде настороженная из-за всего нового, но такая вдруг отзывчивая и открытая. Не так, как в детстве, — больше, по-другому, так, как для одной теперь Намаари. Та всё ещё не могла поверить, но свою ладонь нашла в чужих немного волнистых волосах, а другую руку — за плечо держащей крепко, медленно скользящей вниз.       Только вот Сису закашлялась. Но ей, вроде, помогла эта малышка со своими хомяками или кто они там.