Песчаная буря средь океана

- Что нас ждет через час, день? А через секунду? - белое, пыльно-молочного цвета лицо Ричарда Олсона сделало плавный поворот на сорок пять градусов к находящемуся по правую руку Винни Мауро. За спиной полураздетое, с загнанным в угол тюлем окно громко хлопнуло одной из своих створок, создав железное дребезжание. Невидимые звезды звука посыпались резко, болезненно отзываясь в ушах. Хоррор, сдерживая рефлекторное содрогание от внезапного хлопка, моментально закрыл голубые с пигментным осадком глаза, вернув голову в исходное положение. -Чертово окно!... - едва слышно сказал он. Ветер из разверзшейся воздушной пропасти хлынул давно остывшим теплом, вплетая свои длинные пальцы Хаоса в волосы Рикки, перебрасывая тонкие черные пряди на меловое лицо, создавая эффект трещин на костях. - Почему тебя это так интересует? - усмехнувшись спросил Вин. Они вдвоем стояли средь гостиной, оперевшись о спинку дивана, смотря зачем-то в нежную серость стены. Из высокого оконного проема сыпался такой же прохладный, преддождевой свет. Будто вот-вот пойдет мелкий, неуверенный, издевающийся своей непериодичностью дождь. И весь кислород был что на вкус, что на запах преддождевым. Сладковато-влажным, неравномерно удушливым. Мауро как-то нервно перебирал пальцами - тощими, жилистыми, с глубокими бороздами между венами на кистях. Что он вообще делает здесь - одному богу понятно. В последнее время он зачастил к Рикки. Днем, ночью ли - а он приходил, и тот его всегда с радостью встречал, протягивая одну и ту же кружку с кофе, если это было утро; одну и ту же стопку бурбона, будь это вечер. А сейчас - полудень-полуночь, полугроза-полусолнечно, недохолодно и недожарко, свежо и душно. Черт знает что. - Я часто задумываюсь над тем, что будет дальше, - он опять повернулся к Вину. Пряди темными дорожками прорезали ровный оттенок его губ. У Мауро в диком жесте дернулась рука, но он вовремя успел перехватить это движение. Винни хотел убрать волосы с лица Олсона и, благо, успел опомниться. Это было бы как минимум странно. - что будет через несколько мгновений, следующим утром. Это любопытно, согласись? Мы вроде бы живем, но следующий миг абсолютная русская рулетка - то ли стреляться, то ли идти дальше. А может все одновременно. Еще одна горсть липкого воздуха, перебросив себя через раму, ввалилась в комнату. Теперь до барабанщика дошел обжигающий холод мятной жвачки, которая была неизменным спутником силуэта Рикки. - Неужели ты никогда не думал о том, как ужасно и пугающе своей неизвестностью следующее мгновение? Когда ты бессилен, абсолютно никоим образом не способен повлиять на то, что произойдет в следующую паузу между секундами, потому что твое действие займет намного больше времени, чем требовалось бы для того, чтобы хоть что-нибудь изменить? Вин отрицательно покачал головой. - Тогда ты отчаянный человек… - со слабой улыбкой заключил Рикки. Холод начал промораживать его, босые ноги чувствовали, как быстро остывает пол под ногами, будто тебя медленно окунают в ледяную воду. - Что-то в таком роде мне уже говорили, когда я был еще ребенком. - смеясь, заметил Мауро, все еще смотря на обрамленный темной копной волос профиль Ричарда, который, словно негатив камеи, выступал на фоне металлического с белизной неба. - Я никогда не боялся есть с ножа. Это идиотское поверье сделало из меня самого противного ребенка по прозвищу “балбес”. - И как это имеет связь с тем, что сказал? - с издевательским недоумением спросил гитарист. - Ты когда-нибудь пробовал что-то взять с ножа? - спросил Мауро, на что получил отрицательный ответ. - Ох, о чем я тогда с тобой говорю! - шуточно возмутился Вин. А потом тишина, напряженная, патологическая, как спавшееся легкое, хлопнулась плашмя на мутные стеклянные блики света на темном полу. Что-то на улице пронеслось по дороге, где-то залаяла собака, вдали упал небесный ушат с чем-то тяжелым. На кромке неба, где обычно загорается закат, проскочило лезвие молнии. Резко воздух стал колючий, с привкусом озона; разразился глухой раскат грома. - А в чем же особенность того, чтобы есть с ножа? - зачем-то, абсолютно бессмысленно поинтересовался Рикки. Он поднял взгляд. Радужки цвета битого льда сверкнули чем-то далеким и непонятным. - Я … я не могу объяснить, я не знаю, как объяснить. - он на миг умолк, задумавшись, будто этот вопрос был чем-то действительно важным. - Когда лезвие прикасается к кончику языка, то ли от катастрофической близости острого предмета, который определенно опасен, то ли от этого гадкого привкуса металла становится как-то не по себе. У меня сердце всегда будто в спину вжимается, потому что я не могу понять, где кровь, а где нож. Они на вкус так похожи, понимаешь, и я никогда не умел различать это… Вин с таким глубоким понимаением рассказывал то, в чем суть подобного “бытового” бесстрашия-детской дурости, что волей-неволей сам начинаешь прониматься этим рассказом. - … И, как по мне, намного хуже не то, что ты не можешь сделать ничего в той или иной ситуации, которая может тебе навредить. Потому что ты заложник, не виновник, не пассивный наблюдатель, а жертва, абсолютная и безнаказанная, без ответственности и бремени совести. Хуже тогда, когда имеешь возможность, а не делаешь, хотя наверняка знаешь, что тебя потом по затылку это так ударит, что вдохнуть не сможешь. - А в чем же здесь заключается проблема? Это ведь твой собственный выбор, чаще всего. - немного подумав над словами Мауро спросил Олсон. Его не на шутку увлек монолог гостя, что он на миг провалился куда-то, по дороге немного растеряв смысл слов Вина. Голос того резонирующим эхом, приятным вибрато меццо-сопрано отдавало куда-то в грудную клетку мягкой теплотой. - Как в чем? - барабанщик поднял свои зеленые с темной мутью глаза, встретившись с широкими зрачками Олсона. Взгляд последнего будто волной хлынул, ударив в тело Вина всей своей исполинской силой, терпкой горечью и непонятным нервным напряжением перехватив его дыхание. Он с промедлением перевел глаза на стену перед собой. - В том, что ты это делаешь. Или не делаешь, не важно. Важно то, что именно ты и никто другой. А потом приходишь то ли в ужас, то ли в восторг от себя же… но чаще - в ужас. И он умолк. Небо вновь треснуло, будто тяжелый лист шифера свалился с несколько сот метров на железный настил. Тучи, будто свернувшаяся кровь, завернулись вовнутрь и разошлись, обнажив черную бездну бури под собой. Опять тишина, которая доводила Вина до полуобморочного состояния. Он чувствовал, как руки его нездоровым образом холодеют все больше и больше. И винить в этом сквозняк он не намеревался, потому что пульсирующие сосуды гнали эритроциты, будто те были раскаленными хлопьями пепла. -Знаешь, может, ты и прав. - вдруг, ни с того, ни с сего сказала Рик. Их взгляды опять встретились. В какой-то убийственный момент произошло это столкновение сетчаток. Ветер со свистящим всхлипыванием вцепился в тонкую бронзу кожи Мауро, его передернуло. Он каким-то неверным, будто отступническим движением подался вперед. Это было едва заметно, но Олсон тонко уловил это. Делал ли он это специально, или же так же, по какой-то внезапно возникшей потребности, которой он не мог править, но он повернулся в почти что полным анфас и медленно приблизился к лицу Вина. Еще одно надрывное дуновение ветра вскружило пряди цвета мокрого угля, и они коснулись лица Мауро. Олсон был настолько близко, что он чувствовал этот знакомый, болезненный для рецепторов холод мяты вперемешку с пряным, душным запахом сигарет. Голубые глаза смотрели на него в упор, абсолютно не видя границ, неотрывно ища что-то в отражении черноты зрачков. Горячая ладонь Винни невесомым, но обжигающим движением скользнула по кисти гитариста. Неконтролируемое расстояние между ними сжималось до атомного, становясь полностью волей случая. Вспомнился кот Шредингера. “-То ли стреляться, то ли идти дальше…” - эхо слов Рикки промелькнуло где-то в закоулках сознания Вина. - Тш… Выдыхай. - шепотом сказал Мауро. Плечи Олсона равномерно опустились, и Вин, перехватив Хоррора на полувдохе, притянул его к себе. Вот и настал час, когда все, что бы ни делал - все поздно. Свободной рукой барабанщик убрал с лица Рика пряди, и в паузе, во временной пропасти, что нет-нет, да проявляется в монолитном временном континууме, поцеловал его. Острый вкус сигарет смешивался с холодом ментола, создавая странную смесь металла, льда и тепла тела. В какое-то сотое мгновение Вин понял, что сделал, и то ли ужас, то ли паника проняла его. Будто вновь есть с ножа - то ли кровь, то ли нет. Он не умел различать это так же, как не умел различить отторжение и тяготение. Он отстранился, резко, странно взирая на Олсона. Тот был в таком же полушоковом состоянии, но, казалось, в нем не было никакой баталии, как это случилось с Мауро. - К черту, знаешь ли?... - прошептал он. Тонкие пальцы коснулись лица Вина, обратно притягивая его к себе. Вдалеке оглушающий удар грома разбил небо. Дождь хлынул мелкими каплями, уверенно становясь ливнем. Влага заползала в помещение, ветер все еще гулял по дому, пронимая влажной прохладой. Сбивающий с толку диссонанс горячих прикосновений и ледяного сквозняка, вкус душной, густо-дымной мяты с остротой, пылающее желание - все это создало коктейль, не поддающийся рациональности принятия решений. Ледяные руки Мауро уверенными, неторопливыми движениями скользнули под футболку Рикки. Тот судорожно выдохнул прямо в губы Вина, но тот только сильнее впился пальцами в его кожу и прижал его всем телом к себе. Мауро полностью лишило контакта со внешним миром. Он только понимал, как сильно ему хочется Олсона. Он слышал, как прерывается дыхание того. - Выдыхай… - повторял Вин, с величайшим трудом отрываясь от Хоррора. Сняв с того верх, он теперь без препятствий исцеловывал его шею, ключицы, но вновь и вновь поднимался к губам. Будучи под влиянием каких-то внеземных сил, захлестнутый страстью, он прикусывал молочную кожу Рика, заставляя его каждый раз с болезненным спазмом задерживать дыхание, будто того обливали ледяной водой. Изваянная из электричества и дождя, тень вечера наступала на свой же подол, сбрасывая с мантии мутные небесные светила, которые невидимыми пятнами то появлялись на черном небе, то опять исчезали. В опущенной в полумрак гостиной скользило две черных тени. Полуобнаженные, в ледяном свечении воздуха, они хаотично перемещались, имея определенный вектор - уйти от света. Что будет в следующую секунду, что будет завтра или в конце жизни - Олсона мало интересовало. Он впервые не хотел думать, как будет просыпаться завтра, что его ждет сегодня, как он будет жить дальше в целом. Он чувствовал, будучи прижатым к стене, как чужие руки в безрассудном, самоотверженном экстазе скользят по его коже, как голова и мысли немеют без достаточного количества кислорода. Ему ровным счетом было плевать на то, что дождь залетает в распахнутое настежь окно, что он забыл закрыть входную дверь, что у него закончилось кофе и что ему чертовски плохо изо дня в день. Еще не понятно, “то ли стреляться, то ли идти дальше”, но в любом случае, остановить происходящее он мог, но не хотел.