Все наши несчастья, каждая наша беда

Раннее утро встречает Андрея ленью и непреодолимым желанием подольше поваляться в постели. Вставать отчаянно не хочется, но всё-таки нужно — электричка их ждать не будет да и Мишка, вечно не высыпающийся, тоже вряд ли обрадуется, если они опоздают. Следующую придётся ждать долго. Сумки уже собраны с вечера. В них неаккуратно сложена одежда, за исключением, разве что, тетради со стихотворениями и блокнота для рисования — ими Андрей пользовался на постоянке, поэтому укладывает в сумку прямо сейчас. У Горшка пожитков и того меньше — все вещи помещаются в один рюкзак. Понятное дело, что колдун, но вести столь аскетичный образ жизни… впрочем, если ему так комфортно, Андрей не собирается возражать. Большую часть багажа Мишки составляет гитара, когда-то увиденная им в домике у самой кромки леса. С бабушкой Андрей прощается, но обещает, и знает, что не обманет в этот раз и действительно приедет следующим летом. Если не загадывать, то даже не один. В дорогу Балу вручает им термос с рисунком черники. — У него мания на посуду с этими ягодами, — шепчет Мишка в самое ухо и обнимает за плечи, по-собственнически, крепко и уверенно. — Я всё ещё не оглох! — Балу отвешивает шутливый подзатыльник по тёмной башке и подмигивает Андрею, когда он удерживает колдуна на месте, не позволяя сорваться к целителю и отомстить. К электричке снова идут через лес. По дороге Горшок указывает на полюбившуюся ему опушку с обшарпанным, поваленным в грозу деревом. Поручик тоже тепло попрощался. Зачем-то подарил им засушенные грибы. Выглядели они, конечно, так себе, пахли соответствующе, но дарёному коню… как говорится. Шура пообещал приехать в город позже. Всё-таки конец августа, начало сентября, смена сезонов, бабье лето, и он не упустит роскошной возможность собрать лечебные травы и полезные корешки, чтобы снова повесить их сушиться под потолок. Кривая косичка сплетённая Мишей там, кстати, до сих пор болталась. Идти с Мишкой совсем не страшно. Он обламывал магией самые сухие сучки. Они хрустко трещали. Деревья всё такие же жуткие. По земле стелется молочно-белая дымка. От чувства дежавю Князь уже привычно цепляет рукой Мишкину, а на клыкастую самодовольную улыбку поднимает бровь и не говорит ни слова в своё оправдание. Лес расступается перед ними, выпуская из крепких объятий. Андрей вздыхает свободно — даже как-то свежей сразу стало. Взобравшись на платформу, Горшок ставит гитару подле себя и с лёгкой полуулыбкой поворачивается в сторону деревни, скрытой густым лесом и топкими болотами. Ни одного домика не видно отсюда, даже крест старой церквушки не возвышается над густыми кронами. Каждый раз уезжая, Андрея охватывает чувство светлой грусти, всё же места давно стали ему родными. Даже открывшаяся правда, с одной стороны ненужная такому, как он — простому человеку, а с другой, такая сказочная, такая, которую никогда не примешь за реальность, похожая на его истории, которые всегда находили отражение в стихах, кажется чем-то правильным и близким. Теперь его фантазии и кошмары стали куда реальнее того, что он знал раньше. Мишка уселся по-турецки на тёплый бетон, только острыми локтями разве что в коленки не упёрся и не прикрыл невозможные, подсвеченные солнцем глаза. Уставился снизу вверх, преданно и безгранично смешливо, потом призывно похлопал рядом с собой, приглашая сесть рядышком. Андрей садится, кладёт ладонь на тощее бедро Горшку и душа его окончательно успокаивается. Забавно, что в этом непредсказуемом хаосе, в маленькой катастрофе по имени Миша он смог найти своё успокоение. Горшок беззубо улыбается, глядя на Андрея вровень, будто бы знает его мысли. Все до последней, но ничего не говорит и Князь ему за это благодарен. Скоро приходит электричка. Князь и Горшок с кряхтением поднимаются. Андрей с каким-то трепетом переступает порожек. Напоследок оглядывается. — Андрюх, ты гребённый романтик, понимаешь, да? — Миша широко зевает, щурится на задиристую улыбку Андрея, которая значит: «Да, и я не стесняюсь, в отличие от некоторых». Князь устраивается рядом, ревниво косится на гитару, которую Миха крепко обнимает, а Горшок ржёт и откладывает фигуристую подругу на сиденье впереди. Почти все сиденья пустуют. Хочется ехать в тишине, настроение к ней располагает, а солнечные лучи, проникающие сквозь пыльные окна, уже не паля́т так сильно. Они становятся гораздо ласковей. — Я щас усну, — серьёзно предупреждает Мишка и кладёт голову на плечо Андрея. Пушистые волосы щекотно лезут в ухо и Князь мягко приглаживает это буйство. Ну вот. Катастрофа, а не человек: во всём беспорядок. Его такого хочется зарисовать. Грусть грустью, но как же Андрей соскучился по Яше. Друг всё чаще появлялся в его мыслях. Яшка и сам, должно быть, скучает. Князь уже строит планы, как перезнакомит Горшка с Яшей и Реником. — Самое странное лето, — тихо говорит Андрей и вдруг чувствует, что затылок закололо. — Да? — бурчит задремавший Мишка и помято приоткрывает сонный глаз. — Да, — кивает Андрей и всё же аккуратно поворачивается. Замирает, словно громом поражённый, когда в конце, на самых дальних сиденьях замечает девчонку с пытливым светлым взглядом. Маша улыбается одними губами и подмигивает, разрушая ощущение реальности. — …Но самое лучшее. — Князь возвращает внимание Мише, треплет по волосам, как большого щенка. Горшок пахнет озоном и хвоей. Андрей снова оборачивается назад, но… никого больше не видит. — Не вертись, Княже, у меня башка щас отвалится, ё-моё. — А? Да, извини, — Андрей немного пришибленно улыбается и в порыве неконтролируемой нежности клюёт Мишу в висок. Тот нежно мурлычет и смешливо ластится, Князь обнимает его за плечи, чуть сползает, чтобы колдуну, такому сонному, разморённому и уютному было удобней. — Столько всего случилось. И фигни и… не фигни. Андрей смотрит в окно, на рощу, которая в скором времени превратится в лесок, хозяином которого станет молодой, совсем зелёный ещё леший. Смотрит на проносящийся прудик, в котором пускает пузыри древний водяной; на рельсы, которые из-за волос Горшка видно плохо, но вроде бы на них ничего нет. И Князю спокойно, впервые после того, как он всё узнал. Ему по-настоящему спокойно и хорошо. — Все наши несчастья, каждая беда… — шепчет Андрей немного невнятно из-за волос, прикрывает глаза — сон постепенно сморит и его. — Кроются в нас самих, только в нас самих, — вторит ему Мишка, уверенно переплетая их руки.

Последние сомнения переплелись в стихи И пепел сожаления осыпал языки. Ты наберись терпения и подожди чуть-чуть И сказку, без сомнения, доскажет кто-нибудь.