Уебан.

Весь двор знал, что Зверь и Рашамон периодически пересекаются и пиздятся. Пиздятся до кровавых соплей, возмущённых бабкиных криков и детского плача. Причём пиздятся не за цель благую, не за девичью честь, дворовой авторитет или прочую роматически-неподеленную хуету, а так, спортивного интереса ради. Раскрасить друг другу хари любили оба, вызывая у тех же подъездно-лавочных бабок горькие охи да вздохи. Тоша, по природе своей спокойный и милый мальчонка носил гордую кличку "Зверь". Получил её как раз после первой стычки с Ромкой, полудиким, но злющим до пизды шкетом. Как кошка с собакой не вышло, то действо было чистым кошачьим мордобоем и никак иначе. Разнимали их тогда всем двором, и даже с чужого прибежали, кто на помощь, а кто чисто позалипать. Долго ещё перед глазами стояли чужие, пустющие, серые, как их грязное от смога небо. Той ночью, стоя перед зеркалом в ванной, осматривая свои боевые ранения, мальчишка назначил его своим заклятым врагом. Первый раз в первый класс, и в первую драку на новой территории. На этот раз они и слова вякнуть не успели. Чужие глазёнки загорелись, а руки сами сжались в кулачки, дрожащие от волнения. Традиционный звонок от какой-то девчушки на плечах заёбанного, но явно подкупленного хорошей оценкой, одиннадцатиклассника, оба встречали в директорском кабинете. Мамка дома по шее надавала по самое не балуй, ещё и обиделась, бросив что-то вроде: "Весь в отца пошёл". Плакать тогда, Тоша, конечно, не стал, но пучеглазого заморыша возненавидел ещё сильнее. Вообще, любой негативный отзыв сразу находил связь с соперником...нет, с врагом, опять же, делить или доказывать что-то друг другу они не стремились. Компенсировать почти ежедневное пиздилово пришлось учёбой, кружками-хуюжками и прочей отвлекающей дичью, чтобы сильно не доёбывали. Повезло хоть, что ещё в первый день Ромку перевели из "А" класса в стрёмный "Бэ", чтоб ему пусто было. Имя ещё такое идиотское...Рома, Ромочка, Роман, сразу видно, мама не хотела, папа не старался! И Тоша умолчит, что своё гордое "Антон" он терпеть не может, кривя мордочку на каждый учительский зов. Привилегии "А" класса почувствовались ещё на первой неделе, когда пиздюков отчитывали за поведение на линейке. О-о-о... Надо было видеть вражескую рожу, искривленную в гримасе гнева, пока какая-то училка распиналась и хвалила новоприбывших. Естественно их класс отличился, все поняли, что иерархия, годами строившаяся в школьных стенах на них не рухнет, и просто смирились с этим фактом. Теперь стычки сопровождались ещё и завистью, на перевес со злобой, за упущенный шанс оказаться в "элите". Годы началки протекли медленно, но верно. Первые кнопочные телефоны, скримеры и музло, зашкаленное до состояния пиздеца, по блютузу, а потом протирание полов своими рожами, за эти самые сломанные телефоны. Акутагава тогда как псина сутулая поступил, все видели, даже семиклашки. Тоша никого не трогая в змейку играл, пока Олежа – высокий, не по годам умный, оттого и гонимый всеми, одноклассник, советовал какие фрукты жрать и куда нажимать, чтоб змея не подохла. А Ромка видимо, с Дадзаевым ошивающийся, подумал (если умеет вообще) себе хуйни и полез, а дальше знакомый сценарий. Вот Антоха замечает знакомый ебальник, вот отбивает ладонь чужую, в ответку больно дёргая тёмное гнездо, и через секунду уже не понятно, где чья рука, и кто кого мутузит. Хуй с ними, главное, что телефон в говнище – разъебан об стену. Мать тогда пиздов вставила знатно, а телефоны, да и вообще любую технику ему вплоть до шестого класса не покупали. В средней началось то, что началось. Насмотревшись американских, или какие они там, сериалов, девки все как одна с ума посходили, ебаша глаза чёрным и рисуя красными ручками порезы на запястьях. Рашамон, прозвище своё получивший из-за крика врага своего заклятого, когда тот кровью харкался, молочный зуб выплёвывая, видимо чувствовал что-то общее с девчонками, потому что подхватил всеобщий долбоебизм. К привычному "хуила" и "уебан" добавились "педовка" и "пидрила", отлично так дополняя новый загадочный образ Ромочки. Когда к концу седьмого класса тот окончательно ебанулся, осветлив кончики своего кошмара любого парикмахера, Тоша конкретно так поехал. Ехал Тоша основательно и целенаправленно, в пиздиловах, ставшими более редкими, зато какими вредоносными (как им так и школьному инвентарю), старался хватать за волосы, вырывая пряди, под звучное шипение. Ромка кусался, щурил свои и без того суженные глаза, бил наотмашь, но хуй там, Зверь лениво отбивался, вновь тягая за выбеленные пряди. Тогда то они и разбили школьное окно, едва из него и не выпав. Тоша упирается коленями в подоконник, в него Ромку и вмудохивая, и тут хуякс! Нет...типа, ХУЯКС! И под ромкиной спиной стекло лопается, звонко осыпаясь на крышу крыльца. Надо было тогда видеть их хлебальники в тот момент, испугались оба конкретно, Акутагава – за свою жизнь, а Накаджимов – за мамкин кошелёк. Простигосподи, мать опять ему залепила, записывая на блядскую гитару, будто каратэ и курсов программирования мало было. Хуй с ней, с гитарой, но перспектива возвращаться домой в десять не радовала. Какой вообще был смысл грузить его вне школы, если лица красили они друг другу именно в обители знаний? Загадка человечества, не менее. В восьмом классе началось "Великое Полугодовое Затишье" – как ознаменовал этот феномен Чуя – еврей из "Бэ" класса, совершенно еврейского вида с приёбнутым, явно навеянным азиатской культурой, именем. Директор выцепил Зверя с Рашамоном ещё на линейке, по-сучьи снисходительно улыбаясь. Полчаса ебал в уши за традиции, моральные скрепы, мир во всём мире, а затем показал свою гаденькую натуру, пригрозив учётом и отчислением. Тоше, с его успеваемостью похуй было кристаллически, но вот сжавшийся под градом угроз Ромка, в слова старика вслушался, и на рожон больше не лез. Не лез ровно до новогодней вечеринки, где выплясывая под Нюшу и Леди Гагу, одноклассницы тайком успевали глотнуть из жестяных баночек чутка горячительного. Антоха тогда не пил на тусе – он нахуярился перед ней, как чуял блять намечающееся событие. Полгода прошли на удивление хуево, пускай оценки и уважение от матери возросли, но чего-то не хватало блять, будто кусок какой-то вырвали. Так и ходил с этой дыркой, пока вдруг не понял, что Ромка ебаный даже на глаза не попадаясь продолжает доёбывать. Срывающегося на всех и вся Зверя иной раз даже Олег, промышляющий самовредительством не трогал. А как вдруг возник тёмный образ такого же в говнище всратого Акутагавы, всё понеслось само собой. Портить детям праздник пацаны не стали, всё-таки порядочные молодые люди, поэтому сцепились на полу в школьном туалете. Отрезвляющий холодом и хлоркой едкой обыкновенной, кафель повлиял самым ебанутым образом. Уже через секунду огрызающегося (в прямом смысле, он блять кусался) Ромку затянули в кабинку, с третьего раза щёлкнув разъебанным замком. И они замерли, ибо что они в кабинке блять забыли? И они поцеловались, потому что получше в этой ситуации ничего не придумали. Сосались они с чувством, в основном с чувством злости и всепоглощающей жаждой крови. Тоша врагу своему ненаглядному губы в месиво превратил, ловя каждое оскорбление, каждый выдох, каждый неосторожный стон. Два разгорячённых, от гормонов слетевших пиздюка самозабвенно лизались во время школьной дискотеки, пока нанятый Дед Мороз скандировал: "Ёлочка гори!" – за пределами туалета, там, в актовом зале. А потом Рома кончил, прямо в штаны, просто от впихнутого тошиного колена между его ног. А потом Тоше в ебало прилетело за "скорострела", ибо нехуй. Додрачивать пришлось в гордом одиночестве, потирая чистой рукой скулу, в которую прилетело. Изменилось ли что-то? Нет, естественно блять нет. Из главных событий девятого класса имелись: Олежа, неожиданно себя везде проявивший, быстро набирающий баллы у учителей; Чуечка, заслугами своего дружка не обладающий, но делающий успехи в торговле сижками и бухлом (по слухам то ли краденным, то ли палёным); Ёся, красавица, умница и просто ангел во плоти, начала тусить с Тошей, бинтуя его похлеще Олега. С Ромкой они всё так же пиздились, иногда пиздились красиво, почти незаметно, чтобы от матерей взашей не получить, а иногда с размахом, да так, что до недели отсутствовали по "уважительной причине". С того раза в туалетной кабинке такой хуйни больше не повторялось, но на всякий случай Накаджимов дрочил иногда, проверяя, только ли на Ромку стоит. И чтоб всё отсохло, реально только на это недоразумение и стояло! Однажды попытался он снова его засосать, но нормально уже, как полагается. Подкараулил после факультатива по матану, без лишнего словесного говна в сторонку отвел, провел граблей по чужой, слегка неровной, от постакне щеке. Потянулся к обветренным, от неумения пользоваться гигиничкой, наверное, губам...чтобы в итоге согнуться от чужого колена ласково вогнанного в живот. Но отметить стоит, Рома стоял красный как советский флаг, пялясь на откашливающегося Тошу. В итоге тот, как ссыкло последнее, просто съебался куда-то, оставив заклятого врага отдыхать рядом с клумбочками. Попыток сближения (уж со стороны Антона точно) больше не предпринималось и оба они, относительно спокойно, закончили девятый класс. Мать закомандывала вышку, а значит съебать на славного сварщика или кирпичеукладчика не вышло бы – пришлось пиздохать в десятый. Учителей он особо не удивил, зато Акутагаву, уронившего челюсть на пол – очень даже! Ещё больше радовало, что в класс их запихнут один, как бы не скрипел зубами директор и не плакали учителя. Первое, реально важное, что о Ромке было вызнано – он ебать тугой. И дело не в заднице, до которой Тоша так и не добрался, но мечтал еженощно, а в учёбе блять! Всё, начиная бессоюзными предложениями и кончая алканами с бензольными кольцами, абсолютно всё это вызывало в серых глазах тоску непроглядную. К концу первой учебной недели Накаджимов от Олежи, заметно приутихшему, после того как Чуечка дал по съебам, переезжает к Ромке за первую парту. С Ромкой классно, весело, ведь на уроке пиздануть не может – ссыт за учёбу и место в десятом, на котором он держится с божьей помощью. "Тебя оберегает Ангел Предохранитель" – выдает ему однажды Фёдор, задумчиво глядя на доску. "Может, Хранитель?" "Нет, я всё правильно сказал". Зимние каникулы проводят вместе, на удивление вообще всем. Когда Ромка с тетрадкой показывается на пороге их новенькой квартиры, тошина мать лакает валерьяночку, а затем стопочку проверенного средства, чтоб наверняка. Из закрытой сынишкиной комнаты звуков драки не слышно, либо наконец повзрослели, либо поубивали друг друга, третьего не дано. А зря надумывала, всё равно не угадала! За закрытой дверью ни до драки, ни до убийств тем более, мысли не дошли. Тошины, вот лично, остановились на роминой шее, бледной такой, худющей, манящей. Одноклассник сопротивляться не стал, перелез на чужие угловатые колени, подставляясь под язык и зубы. Ой, хорошо было, наконец пожамкать, потискать, вылизать везде Ромку, прямо то что доктор прописал. Когда тот, от чужого рта на промежности буквально подскакивал, мечась по кровати, как бешенный, Тоша молился всем известным богам, лишь бы соседи на стук не пришли. Кличку "Зверь" он таки оправдал ещё раз, правда в другом контексте. Прихрамывал Ромка ещё дня три, но жаловаться себе не позволил. Со временем Акутагава стал частым гостем в тошиной квартире, по разным причинам, на самом деле: иногда родители в запой уходили, а иногда тянуло пошалить, в другом же случае на учёбе образовывалась пизда, которую срочно нужно было образовывать назад. Мать всё ещё недоверчиво косилась на темноволосого аутсайдера, наверняка сектанта, наркомана и вообще просто плохого человека, недоверчиво сюрпая индийский чай. Впрочем, спустя одиннадцать лет сыночка наконец вырос, перестав хуйнёй этой насильственной страдать. И верно, ебла они друг другу уже не били, зато трахались при любом удобном случае. Ромочка оказался чувствительным, душевно тоже, но главное сейчас не это. Иногда ему и рук для разрядки хватало, или быстренького отсоса, из-за чего тот стремался, зажимаясь на остаток вечера. С этим и ещё парочкой загонов пришлось разбираться основательно, благо, терпением Тоша не брезговал, особенно, когда дело касалось его идиота-бойфренда. Выцеловывая его бёдра, впалый живот, розовые соски, он словно говорил: "Смотри блять, как стараюсь для тебя, колючки ебаной, расслабился, пока не втащил!" И Акутагава реально расслаблялся, позволяя себя наконец получать простое человеческое удовольствие. Порог десятого класса переступили легко, а главное вместе. Оценки Ромочка подтянул, даже почти хорошистом заделался, ишь какой! Олежа таки не выдержал вселенской скуки и "гомогейских флюидов" и съебался испускать их в чуину шаражку, словно рыжий от него мало шуток натерпелся. Теперь Зверь получал ежедневный фотоотчет в виде недовольного еврейского ебальника и сияющего дадзаевского лица. Впереди оставался главный босс, гроза всех спиногрызов и отчаявшихся личностей – единый государственный экзамен, от одного упоминания которого учителя кипятком ссали. Весь год упорно зубрили, не забывая в перерывах между учёбой потискаться, забрасывая последнюю далеко и надолго. Оказалось, что и без секса они вполне так мирно уживались. Обнимать своего парня или просто лежать рядышком заметно успокаивало как Тошу так и самого парня, к нежностям лишь привыкающего. О прошлых драках своих они не говорили, предпочитая целовать сбитые костяшки и шрамики, подаренные друг другу в неудержимых пизделках. Одним весенним днём оба залипли у детской площадки: там, в куче песка и прошлогодних листьев, крича и визжа кувыркались дети, обмениваясь тумаками. Эстетика, ёпта, что сказать то. Ромка тогда закатил глаза, утягивая зависшего Тошу за собой, а то на автобус ещё опоздают.