Ketamine

На его замёрзшем лице - зима, зрачок покрылся коркой льда, он стекляшка ни более, кто-то скажет, что хрустальный, но нет — он пуленепробиваемый, самозабвенный, и не умеющий проигрывать.   — Долго ещё будешь стоять?   Он недовольно зол, всегда односторонний, стабильно ненавидящий.   — Я разобралась.   — И?   — Могу сказать, что первоначально — подозреваемые ни при чём.   — Верно. — Сухо, уставши, привычно, гениальный мальчик учит всех вокруг как правильно жить, но сам заколочен в деревянном гробу с ржавыми гвоздями.   Раздражающее зрелище — пресное хлебало без толики на приправу смеха. Стоило того ожидать, после смерти Мэтта и Мэлло уже не то, пасмурно, туго и не интересно. Нэйт заставляет разгадывать загадки, которые уже сам порешал, пережевал и выплюнул, мерзость.   — Это всё?   — Да, свободна.   Квартира удушающе скрипит и клокочет, от чего — то пахнет формалином, не закрывая дверь бегу проверять домики — стёклышки своих «друзей». Самый грустный из сюжетов воплотился явью, высохшее сердце плавало по середине комнаты, колба треснула, моё терпение тоже.   Третья бутылка бьёт по голове, я уже люблю себя, и кто-то с пышной грудью тоже, пальцы во мне приятно кучкуются, греют изнутри, но избежать холода не удаётся, трубка звенит уже пятый раз, заворачиваюсь в объёмное одеяло и бреду на звук.   — Слушаю.   — Разберись с делом. — Шипит и плюётся, паранойя прогрессирует, думаю, что он добрался и до моей квартиры.   — Идиот. — Отключается прежде, чем услышать.   Через секунду слышу хлопок входной, и я в бешенстве, сидя в своём склепе он умудряется отпугивать от меня людей. Тварь.   Утро начинается с карточных замков и моих тяжеловесных ботинок, Джованни отрешённо смотрит как рушится потраченное время Ривера, прихожу в восторг от проделанной работы.   — Ты опоздала.   Цензурю свою речь сдерживая потуги оскорблений, сглатываю ком и приступаю к делу.   Кровь, моча — единственные подаренные на время друзья, зарывшись по уши в анализы жертв, упускаю тот момент, когда становится темно и тихо.   Мятный запах ходит близко.   — В крови антитела. — Бегло оповещаю.   — А у тебя?   Резко разворачиваюсь лицом всматриваясь в отвратительную картину — он улыбается, даже патлы, стекающие водопадом не способны скрыть этот феномен.   — Не смей, Нэйт.   — Моча?   — Психотропные.   — Мха, на сколько у тебя ясное сознание?   — Я не наркоманка.   — Сколько хочешь, но это твои анализы.   Секунда и в моих глазах он вовсе монстр, хочу его прикончить, тянусь за спину, заряжен, знаю, что попаду с первого раза.   — Ты не в себе. Тебе нужна помощь.   — Ты-ы дря-янь! Всё что ты имеешь не твоё, а совместно нажитое, Эл, Мэтт, Мелло и даже Кира, вот на чьих условиях ты существуешь!   — Я улавливаю суть твоей яростной полемики, но меня интересует другое, сколько побывало с тобой на одной простыне?   — Заткнись!   — Уверен ты не против ещё одной дозы.   Не успела, не почувствовала, по венам течёт мороз.   — Теперь я прекрасно понимаю почему тебя ненавидел Кель. — Медленно оседаю на пол, пачкая чёрную форму. — Что это? — Спрашиваю чуть туповато.   — Кетамин.   — М.   Садится напротив, долго смотрит, после тянет абсолютно бесконечные руки.   — Не трогай. — Сонливо и уставши, но я стараюсь бороться.   — Тш, тихо.   Руки — ходунки, зависают над головой, вплетаются в шёлк, очерчивают углы челюсти, душат шею, ютятся на груди и колют талию.   — М-м-м...   — Если бы ты всегда была такой.   — Не хочу.   С разлившемся снегом пришло море, миражи, Ривер не был уже таким отчаянно плохим. Смеюсь от лёгкости и абсурдности. О да, сейчас меня поимеют, как долго рассчитывал или как быстро спланировал, так бы и окунула мордой в кислоту.   — Задумалась?   — Пхах, ты такая мразь, честное слово.   — Мы подходим друг — другу.   Дёргает плотную ткань, вены вздуваются от приложенной силы, он изменился, но только не характером. — Тебе так нравятся подаренные мной вещи, я вижу эту одежду каждый день, и каждый день она идеально — чёрная, идеально — чёрная для Мелло.   Он белое облако, пушинка, крыло свадебного голубя, можно обмануться, тогда стоит заглянуть в глаза, там дёготь.   Зябко, трясучка сводит колени вместе, зубы повторяют всё тоже самое и дураки начинают стучать в унисон.   — Подожди. — Шелестит куда-то в щёку.   — А!   Клитор насильно зажат губами, а губы пальцами — тростинками, костяшки сминают рыхлую ткань.   — Теплее?   Стараюсь ухватиться за что либо, но получается только за серебряные пряди, что опускаются всё ниже останавливаясь между ног.   Дело дрянь. Сжимаю бёдрами череп морального инвалида, наваливаюсь всем своим телом и — ничего.   — Милая.   Слюна стекает по внутренней стороне, язык толкается и облизывает всё вокруг.   — Ты сдохнешь! Я обещаю! Моими руками. . . — Упираюсь пытаясь его отодвинуть, но он лезет только выше, и уже сидя на мне оттягивает соски.   — Угх — мх. . .   — Плачешь? Плачь, мне нравится, ты сейчас такая разбитая, как каждый наш раз.   — К — каждый?   — Да.   — А!   Головка входит быстро и больно, не успеваю следить ни за чем, глаза застилает солёная вода, сознание неохотно воспринимает действительность. Медленно ухожу в себя, чувствую мокро и неприятно, а ещё невесомые поглаживания по животу.   — Ты никогда не узнаешь и не вспомнишь, знаешь оно тебе не нужно, ни в следующий раз, ни в этот, тебе не нужно знать, у тебя полно причин меня ненавидеть, так ненавидь за них. А сейчас, спи.