Волосы

Колёса поезда продолжают стучать и лязгать о рельсы, даже когда за спиной Сергея глухо хлопает дверь их его квартирки. Очередные прощальные слова звенят в голове, раскалывая последние относительно целые части его мира. Сигаретный дым сжирает кислород в продырявленных лёгких, расползается по кухне, вывалившись из трещины в грудной клетке. Разумовский закашливается сухо и резко. Кашель дерёт и без того исцарапанную криком гортань. Начинает казаться, что изо рта вот-вот повалятся острые осколки мрака у́гольных перьев. Простыни смяты, пахнут Олегом и нежностью. Сергей заворачивается в них, сжавшись-сложившись под фантомно тёплой тканью, и, боясь закрывать глаза, до самого вечера нагружает мозг мыслями о том, чтобы провести в этом коконе остаток своей одинокой пустой вечности, горько пахнущей сигаретами и дешёвым алкоголем. Ночь сползает на город медленно, метр за метром пожирая пустеющие улицы. Мрак комкается в углах спальни, вытягивается бесформенными конечностями, шелестит, стонет, шепчет, кричит. Разумовский замечает темнеющую гематому неба, встревожено вскакивает с постели, путаясь в одеяле, волочит его за собой по полу и спотыкается о собственные ноги, с нервозной торопливостью пытаясь попасть в розетку на растворяющейся в темноте стене. Щёлкает выключателем. Оборачивается слишком резко, почувствовав голодный взгляд. Беззвёздная ночь голодно скалится на него из-за тонких, шатких стёкол. Плотная ткань задёрнутых штор создаёт иллюзию безопасности. Кольца стукают и скрипят, трутся о перекладину, пересчитывая друг друга. Сергей забирается на постель быстро, прижимает ноги к груди, как ребёнок, боящийся монстра из-под кровати. Ночь клубится за шторами, скрежещет бритвами сумрачных когтей по стеклу. Яркий свет режет глаза, но юноша боится даже моргнуть, сжимаясь в пятне видимости, оставленном прикроватной лампой. Минуты тянутся бесконечно долго, пропитанные чернильной нефтью. Разумовский обессилено заваливается на бок, натягивает одеяло на голову. Восход медленно высветляет крошечный клочок неба, играет в бороздах царапин на стекле. Просыпается Сергей через час, ничуть не отдохнувший и, кажется, опустошённый ещё больше. Сосредоточиться на работе не выходит даже после третьей кружки кофе. Голова пустая и тяжёлая, а в горле стоит горький комок. Хочется плакать, но глаза жгуще сухие, будто в них песка насыпали. День тянется размазанным серым пятном, густой бесформенной жижей. Вчера казалось, что в пятый (десятый?) раз будет не так больно. Ага, как же. Дальше всё сливается в один бесконечный кошмар. Пустота и усталость, страх, волнами накатывающийся в преддвериях ночи, жрущий и без того воспалённый разум. Алкоголь помогает ненадолго, вырывая для него мгновения блаженного забытья. Жизнь Существование начинает напоминать изорванный, затёртый, исписанный и изрисованный тетрадный лист. Разумовский даже не удивляется, обнаружив себя вне осознания времени в ванной комнате. Трезвеющий мозг искрит от перегруженности, из зеркала на стене, спрятавшись за огненной завесой, сверкают осколки янтаря. Гнев вспыхивает слишком резко, зазвенев адреналиновым взрывом в голове. Холодный блеск ножниц щёлкает острым лезвием у шеи, неловко прыгая в трясущихся руках. Огненные змеи оживают, лижут лицо, опаляют руки, ссыпаются в раковину, истерично извиваясь в предсмертной агонии. Фантомное тепло чужих рук выдирается с корнями, звякает изящным куском металла о белую керамику. Ярость утихает, вытянув последние силы. Сергей с трудом доползает до постели, падает на пропахшие страхом и болью смятые простыни и проваливается в густой омут мрака. Темнота шипит, трещит и плавится всполохами огня. Песок хрустит и забивается в лёгкие, тут же превращаясь в куски стекла. Силуэты людей и машин растворяются в алом и золотом. Новый день хрустит под чужими ботинками осколками бутылок. Шторы разъезжаются с ржавым скрипом, вскидывают пыль, кружат её в полоске света. —Вставай, соня. Разумовский вскидывается - голос такой ласковый и родной - неверяще разглядывает темнеющий против света силуэт, щуря слезящиеся глаза. —Олеж?..