цин синь были так свежи

у моей любви есть чувство юмора. она, как смешок на похоронах — ей знакомо всеобщее неодобрение. мне нужно было воцерковить её раньше. если небеса когда-нибудь вещали, то она — их последний настоящий глашатай. каждое воскресенье мрачнее предыдущего, каждую неделю — свежий яд. hozier. ————————— лучи закатного солнца освещали долину, отблеском золота ложась на поверхности и даруя людям внутренний покой. сейчас, в моменты, когда в глазах близких видишь блики уходящего светила и волосы светятся так по-сказочному странно, а вода в рудниках скорее напоминает волшебное зелье, служащее лекарством от всех болезней, вовсе не простым ресурсом для утоления жажды, все проблемы кажутся такими фальшивыми и ненастоящими. единственное, что волнует сейчас — тепло на собственной коже и раздражающий свет, когда, улыбаясь, поднимаешь голову к небу, обращаясь к далёким звёздам. /всё такое мелочное, правда?/ пальцы трепетными движениями пытаются сплести нечто хотя бы отдалённо похожее на венок из цветков цинсинь. выходит криво: лепестки, ненароком прижатые стеблем другого растения, небрежно выбивались, привлекая к себе ненужное внимание и лишь подтверждая неумелость плетущего; покромсанные края, что могли бы вызвать лишь сдавленную улыбку; и, — о, триумф творения! — корявая завязка, соединяющая два края венка в одно целое, что была с виду настолько хрупка, точно казалось, прикоснёшься — и всё рассыпется, окрасив землю под ногами ковром белых цветов. /всего лишь момент, навсегда отпечатавшийся в будущих легендах кротким словом; момент, что пронесётся через тысячелетия лёгким дуновением ветра; то мгновение, оставляющее в душе такой же след, как и бережное касание тёплой ладонью о замёрзшую от вечернего холода щёку/ человеческая форма странная, неподатливая и совсем не слушающая своего хозяина. но, наверное, будь он сейчас в истинном облике, не смог бы даровать «предмету воздыхания» подарок, что наверняка засохнет на следующее же утро, но ещё на долгое время оставит отпечаток в памяти. потому юное создание продолжает сосредоточенно поправлять все выбившиеся детали, пытается привести своё творение во что-то вызывающее упоение, не сочувствие. карие глаза с едва заметным волнением наблюдают за процессом, а на лбу проступили морщины. ловко орудовать на поле боя, сбивать врагов с ног и расправляться с ними отточенными движениями не так сложно, аждаха знает всё это во всей красе, но сплести стоящий венок — труднее. /грудь всё ещё холодит от воспоминаний прошедших тысячелетий, потому что, будучи заточённым твёрдой печатью, достаточно времени для грёз; ведь дракону ещё не забылись, как руки в перчатках бережно перебирали чужие длинные волосы, собирали в лёгкую косу и заправляли мешающие пряди за уши, словно аждаха — не существо, созданное для убийств и кровопролитий, словно он — самое ценное сокровище, спрятанное на дне старого сундука, закопанного в неизведанном для людских глаз лесу. моракс был уверен, что так оно и есть: незапятнанная душа, подобная нефритовому мерцанию, скрытая в глубине грозного камня. блеклый свет, нуждающийся в своей телесной форме. и он получил её, и был безмерно благодарен/ аждаха нашёл моракса на склоне горы хулао возле массивного куска янтаря, вросшего в гору. дракон подходит тихо, дотрагивается рукой до чужого плеча, немым жестом прося повернуться, и сдержанно приподнимает уголки губ, когда его желание всё же осуществляется. венок из цветов цинсинь спрятан за спиной создания, мёртвой хваткой сцеплен в кулаке так, что, кажется, разожми он руки — на нём не останется ровным счётом ничего, кроме как парочки особо крепких листьев. /попытки собраться с мыслями не увенчаются успехом: все они сплетаются в одну скомканную нить, переплетаются между собой подобно змеям осиала и заставляют чувствовать в голове настоящий хаос/ моракс понимает аждаху, не требует объяснений, только, слабо сжав пальцами край тёмно-коричневой накидки, ведёт его руку на себя. дракон послушно следует и разжимает кулак, показывая скрытое до этого момента нечто: почти рассыпавшийся венец, помятый из-за неаккуратных действий; несколько лепестков, точно издеваясь, были оторванными. но всё же он был прекрасным. прекрасным, как и аждаха. /заслуживаешь ли ты благосклонности после всего совершённого?/ моракс забирает венок и надевает его, только не на себя — на дракона, осторожно и внимательно, чтобы не задеть им вычурные рога и не порвать стебли. не отпускает руки, когда следовало бы. однажды аждаха разрушит устоявшиеся порядки, его нетронутая внутренняя чистота покроется багровыми порочными пятнами и он зачернеет, позволив оковам низменным обездвижить себя. его придётся побороть. быть может, даже убить, если потребуется. но пока он — светящийся изнутри желанием защищать ли юэ и гео архонта ценой собственной жизни, не представляет опасности. /если бы сгустки внутренней энергии могли материализоваться, то это был бы чёрно-красный круг, тянущий свои щупальца во все стороны, ко всем неугодным ему, готовый разорвать жертв, растерзать. это — гнев, достигнувший своего пика здесь, в пустоте печати/ — ты удивительный, аждаха. моракс убрал руки, но дракон перехватывает одну ладонью и прижимает к своей щеке, сам поддаваясь вперёд и улыбаясь лучезарно. позволяет такую вольность и не жалеет ни капли. /но мучения эти продлятся ещё недолго, ведь совсем скоро грядёт пробуждение. и тогда душераздирающую тревогу внутри почувствует не только он/