Ennui Solemn

Эта истина стара как мир — стоит человеку перестать преобразовывать мир вокруг себя, как природа тут же берёт своё. Мы ступили в мир, который когда-то считали своим, но смотрели на него глазами новорожденного. Керамические джунгли распахивали над нашими головами свои мерцающие своды, принимая нас не как знакомых, но как гостей. Окружающая действительность немало изменилась с тех пор как стопа человеческая в последний раз оставляла свой отпечаток на этой земле. Земле размытой дождём, иссечённой засухой и изрытой множеством ног новых хозяев этого мира. Мира вне бункеров, в которых, словно в капсуле памяти мы законсервировали свой былой быт, вместе с нашими знаниями и предрассудками. Вместе со знаниями об окружающей действительности, уже едва ли применимыми к текущим реалиям. Первым, что мне бросилось в глаза, были стрекозы. Они были повсюду и неустанный стрёкот синтетических крыльев поначалу был неотличим от звуков море. Словно шуршащие волны целофана накатывали где-то вдали и уже через считанные минуты готовы были захлестнуть группку людей, вышедших на поверхность, чтобы учиться и выживать. Или по крайней мере я сам надеялся, что мы займёмся именно этим. Память всё ещё хранила старые, затёртые до дыр сюжеты о приключенцах, способных отринув всё былое вгрызаться друг другу в глотки за малые крохи новых богатств, не замечая собственной ничтожности в масштабах новых декораций. Да, я надеялся что мы будем другими. Мы небыли друзьями, небыли родственниками и едва ли нас можно было бы назвать соотечественниками. Нас не стесняли ремни выдуманной, мнимой общности. Мы просто Мы — одни из тех что жили в тесном пространстве и делили каждый глоток воздуха и сантиметр пространства многие годы, даже не зная сможет ли жизнь когда-нибудь стать иной. Теперь у нас появился шанс сделать её таковой, вот только… Вот только природе, как и раньше было не до нас. Словно лучшие из соседей мы всегда существовали будто бы не замечая друг друга, не зная друг друга в лицо и не желая что-то менять в сложившейся системе. Но человечество взяло отпуск. Порешало само с собой и решило удалиться в катакомбы из проволоки и бетона, а природа и не думала унывать, взмахивая платочком нам вслед и с ностальгией оглядывать пространства, что мы вынужденно делили. Если честно, оглядываясь по сторонам я и вовсе думал, что она ждала. Ждала всё это время и только и рассчитывала пустить в ход всю свою креативность, стоило только нам запечатать массивные магнитные двери. То во что я жадно вонзался взглядом, было непривычным, странным, неправильным. Словно бы я был слеп, а теперь прозрел и все вещи о которых мне лениво рассказывали немногочисленные родственники, оказались вовсе не такими, какими рисовало их моё сознание с их слов. Всё вокруг, каждая мелочь, было неправильным. Каждая песчинка, каждое насекомое и каждый листик были практически тех форм и размеров что на древних видеоносителях, что достались нам от родителей, теми же что я видел на картинках и в трёхмерных проекциях, но при этом разительно отличались. Чем дальше мы углублялись в джунгли, тем больше к горлу подкатывал ужас. Он уже вскипал внутри ядовитым, вязким комом, а я никак не мог остановиться. Я продолжал смотреть на провода лиан и солнечные панели листьев. Ребристые пластиковые стволы деревьев гоняли воду с тихим гулом, и покрываясь росой конденсата, изредка сглатывая каплю воздуха, как это делал наш старенький кулер после того как я подключал к нему очередную бутыль переработанной питьевой жидкости. Всё что отделяло меня от панического бегства это радость первооткрывателя, благодаря которой я не осознавал время, плохо следил за дорогой и не отслеживал расстояния, отчаянно пытаясь вместить целый мир в тесную двухкомнатную квартиру своего былого жизненного опыта. В какой-то момент Энтони поймал бабочку и я с десяток минут шёл спотыкаясь, разглядывая фасеточные глаза из десятка крошечных камер и глянцевое чёрное брюшко, покрытое ядовитым узором напоминающим мне сетку микросхем. К своему стыду я даже не заметил что бабочка досталась мне уже мёртвой, с головой повёрнутой на 160 градусов, повисшей на крохотном проводке внутренностей — радость исследования и ирреальность происходящего ввели меня в состояние некого транса, сквозь которое относится к этой новой жизни менее предметно попросту не получалось. Хотя, стоило только отвлечься, вынырнуть из этой смотрящей в меня бездны и выдохнуть дурман приспособленчества, и сразу становилось явственно очевидно, что мир этот жил. Жил и развивался на радость себе, а не в угоду нашим представлениям о его полезных свойствах и энергической ценности.