лекарство от бездны

У Рюноске внутри поселилась бездна. Особо опасная бездна-паразит, которая без остатка поглощает плоть и душу до каждой клетки, а после себя оставляет лишь зудящую пустоту. Пустота внутри него с каждым днём расползается невидимым пятном в виде экзистенциальной тревоги, вечной тряски за собственную бессмысленность, заполняя весь организм и подбираясь к чему-то совершенно иллюзорному — к душе, и ему не совсем не понятно, представляет ли она из себя на самом деле что-то живое, паразитическое, или же это обычная пустота. Но одно ясно точно — к этой самой душе, к сознанию и к его мыслям она уже подобралась слишком близко, чтобы с ней можно было что-то сделать. ...В общем, с её поселением Рюноске стал постепенно и неизбежно терять свою мнимую человечность. И вечно трястись за её отсутствие, затопляемое бесполезностью. А поселилась она в глазах, всю его сознательную жизнь излучающих пустую безжизненную полость. Хотя он и никогда подробно не вглядывался в отражение своих мутных радужек, ведь однажды убедившись, понял, что они ничего кроме бездонного пространства не отражают — всё равно иногда чувствовал необходимость в том, чтобы подолгу вглядываться в зеркало на своего бездну-паразита, словно на ноющую гематому. И будто веря, что от пристального сверления взглядом она должна пройти. Только вот её, в отличие от паразита, можно почувствовать, наклеить пластырь, да и в конце концов, через время она должна пройти сама, но совершенно непонятно, что делать с полостью внутри, следом бездны. А что делать с потерянными эмоциями и мотивацией, одними из её болезненных симптомов? Они тоже придут со временем? Рюноске — даже не человек, настойчиво твердила ему бездна, а он вслед за ней безропотно повторял слова уничижения. Он антропоморфное полуживое существо, или пёс, как называют его обычные люди, не знающий пощады и морали, которому глубоко чуждо сострадание. Видя себя со стороны, он приходит в самый настоящий ужас, но разве у него есть выбор? Верно. И переубеждать его никто не собирается (никто же, правда?) Иначе уже просто нельзя — и каким-то образом причиной его существования становятся хрупкие вещи, способные с любым его неверным шагом исчезнуть. Он не хочет быть слабым, не хочет быть бесполезным, не хочет жалости к себе и не захотел бы никогда — просто потому, что он такой, привык к своей ублюдской жизни и теперь нуждается только в подтверждении своих нечеловеческих сил. Он существует. Он выжил среди грязного губительного месива в виде окружающих его людей, варящихся с ним в одном большом котле, нашёл в себе силы поддерживать хлипкую тягу к жизни несмотря на всё случающееся с ним дерьмо — это ли не достижение? «Конечно, ты должен страшно гордиться собой. Такая тяга к жизни вдохновляет». Но он продолжает погружаться во тьму, потакая своим страхам и забравшись уже на такую глубину, из которой не видно ни слепящего света, ни в общем хоть чего-то, ежедневно размышляя о том, как бы выкорчевать надоевшую бездну, не оставив при этом внутри мелких корней, способных пуститься вглубь и вырастить новую. Возможных вариантов немного, нет: критически мало. «Ну же, давай. Тебе всего лишь нужно вырезать часть себя, своей жизни, своей души и тела — для такого как ты это ведь не должно быть проблемой, верно? Ты всю свою жизнь разбирал себя по кусочкам, отдавая контроль над собой своему накопленному негативу и другим людям, добровольно становясь их послушным псом, а теперь не хочешь это принимать. Ты в любом случае уже ничего не сможешь сделать с этим. Советую тебе очнуться и принять свою законную пустоту». В голове разноголосый рой ведёт долгую больную дискуссию. ...И как только никто не понимает, что он всего лишь устал от своего образа жизни, устал видеть смысл в тех вещах, которые люди окрестили запретными и аморальными? Почему никто не считает Рюноске за человека, у которого вполне мог бы быть и выбор? «Я. Я прекрасно тебя понимаю». Бездна шепчет, уже срываясь на крик: «Потому что ты и так не человек. Особо опасное существо, склонное к саморазрушению и насилию над другими». Рюноске не хочет соглашаться, противится, но понимает — если выбора у него нет и не было, значит, всё куда проще. Насилие в его природе, вместе с кровью размеренно и медленно течёт по венам, так же неторопливо его разрушая. Это нечто такое же неотделимое, как его бездна, мутные радужки и бесцветность в поведении. И отказаться от них нельзя. «Как же всё запредельно просто». «Это вовсе не так. Всё сложнее, чем ты думаешь» Рюноске устало молчит и не спорит — отвык. Но слишком уж безжалостно слепит глаза его белоснежная аура, а всё его тело пронизано сотнями мелких лучей, которые тот пропускает через себя как сквозь стеклянную призму и бескорыстно отдаёт другим. Он, конечно, возмутительно преувеличивает. Однако ему, непривыкшему ни к чему хоть на долю светлому, каждая солнечная частица кажется такой яркой, как если бы он взглянул на летнее солнце, но не надел бы солнечных очков. Он и сам как маленькая человекообразная призма: ровногранный, идеально выточенный и без единого изъяна, такой, какого без труда можно назвать главным героем среднего романа. Именно. Слишком до невозможности правильный. «Но тогда ты — тот, кто ему противостоит — антагонист, злодей. Отрицательный персонаж, который создан лишь для того, чтобы проиграть в конце и погибнуть, став ступенькой для числа его побед и успехов. Справедливо заслуживающий нелюбовь». А он ещё смеет пренебрежительно смотреть, по глупости не осознавая всей полноты страданий Рюноске и забывая про собственную надуманную никчёмность, о которой он, чуть не плача, признавался, дойдя до определённой точки в общении, когда появляется необходимость в откровениях. И заверяет его в том, что можно жить, не причиняя боли другим. «Это действительно твой смысл жизни?» Но если бы в самом деле можно было жить по-другому, разве выбрал Рюноске именно этот путь? Стал бы он искать утешение среди искажённых смертью трупов, по его вине испустивших последний вздох, каждый день неизменно и приветливо встречающих его? «Люди, конечно, поступать бы так не стали. Но тебе простительно: ты не человек». А он продолжает твердить свои неизменные мотивирующие речи, пытаясь заставить Рюноске хоть немного измениться. Даже несмотря на протесты и опровержения его возбуждённых тирад одним простым «это невозможно». Это ничуть не помогает — сколько бы раз он этого не говорил, его проповеди не прекращаются и его вера в прогнившую душу не иссякает, а напротив, начинает вовсю бить ключом. И каждое невзначай сказанное им слово плавно перетекает в слова поддержки — хотя Рюноске вовсе не считает, что нуждается в ней. Ацуши выглядит странным. А звучит ещё страннее. Однако его необъяснимая вера позволяет иногда чувствовать себя таким же человеком, у которого могут быть свои хорошие стороны, выбор и значимые люди. А ведь он начинает вытягивать — нить за нитью корневых переплетений бездны из зрачков, радужек и всего тела, начинающих медленно отходить и слегка поддаваться. Чувствует невероятное облегчение; корни тяжёлые и как будто свинцовые, врылись глубоко так, что остаётся только удивляться, насколько же глубок сам Рюноске. И он впервые ощущает приятную лёгкость от своих действий. «Я рад, что ты решил отказаться от убийств на некоторое время. Вот увидишь: можно легко прожить и без них». Прожить — да. Но не выжить в жестокой среде, куда когда-то бросили Рюноске, словно ударили головой о кафель. Но что его винить? ...Ацуши порой полностью перечёркивает понятие «человек» Таких людей как он просто не могло и не может существовать — есть навязчивое ощущение, что он всего лишь парадокс, ошибка в системе, исключение. Он заставляет весь мир Рюноске переворачиваться с ног на голову, а его самого окунаться в такие эмоции, от которых весь мозг перегружается и плавится. Он — взрывная волна. Из него неудержимым потоком извергается жизнь и выливается в нечто сумбурное. И он — Рюноске чувствует — способен помочь ему найти верный путь. Стать его личным путеводителем в мир без привычной тьмы. ...Но как же Ацуши холоден порой, когда речь заходит о чувствах, доселе неизвестных ему, непонятных. И тогда от него исходит явная фальшивость. Он жаждет покаяния Рюноске. Ждёт, когда тот избавится от своих страхов, отнесётся от кошмаров, подкрепляя свои ожидания непрекращающимися проповедями и кормя его обещаниями. Но он при этом так морозно холоден, что сводит зубы и мёрзнут пальцы. А Рюноске сдаваться не намерен. Да и попросту не может — не в силах. — Просто избавь меня от этого кошмара, — кричит Рюноске, надрывая горло замёрзшим ледяным шёпотом, — пожалуйста. Покажи мне твой хвалёный свет и прими... моё искреннее... Голос холодно обрывается на самой важной, завершающей ноте. «Я правда хотел... Если есть хоть какой-то смысл в жизни иной, отличной от моей, я хотел бы признать все свои ошибки, покаяться». Ацуши, безусловно, свет. Но свет холодный, люминесцентный, искусственный. Он не чувствует того же, во что жестоко окунулся, едва не сломавшись, Рюноске. И для него просто быть тем, кто заслуживает восхищения, кто способен жить и чувствовать, не составляет и никогда не составляло труда. «Но ведь и ты человек, Рюноске. Сильный, достойный человек. Ты должен переступить через себя». Рюноске всю свою жизнь делает головокружительные кувырки. Вся его жизнь — сплошная безумная карусель, камикадзе. И от неё уже нещадно выворачивает. — Ты не понимаешь. Совсем меня не понимаешь, — шепчет он вернувшимся ненадолго голосом, будто издевающимся над ним, посиневшими губами, — не понимаешь, насколько это тяжело! — и тут же заходится удушливым непрерывным кашлем. Когда-то у него были мысли о том, что они с Ацуши, возможно, очень похожи. Похожие судьбы, цели, амбиции, но совершенно разное мышление и миры, в которых находятся они оба. И совершенно разные палитры их красок и спектр эмоций. А Рюноске иногда кажется, будто Ацуши — чересчур идеализирован, но в это же время донельзя обычен. Вроде картонки. Нереален. Но не может же обыкновенная картонка быть такой воодушевляющей, живой, искрящей силой и упорством? «Но я ведь пытаюсь. И мне кажется, что тебе самому не хочется понимания со стороны других. Я не прав?» — Ни разу, — шипит Рюноске в бессилии, — Ты никогда и ни в чём не был прав! Его голос звучит так звонко, будто это не он надрывно хрипел и кашлял несколько мгновений назад. — Ты обещал показать мне свет. Обещал, что он исцелит меня. И что же? Ацуши молчит, внимательно вслушиваясь в каждое сказанное слово. Молчит, позволяя Рюноске выплеснуть всё до единого, давно волнующее его. А Рюноске считает, что лучше бы он говорил, кричал в исступлении и злобе, но не изводил бы его таким образом. — Ты лжёшь. Ты всё время лжёшь. И ни разу не умеешь сочувствовать! Повисает тяжёлая тишина, неумолимо давящая, нацеленная раздавить хрупкие ростки доверия их обоих. «Н-нет. Это не так. Я действительно хотел бы... исправить тебя. Показать тебе лучшую сторону жизни. Но... ты слишком закрылся в себе и не позволяешь никому подобраться ближе к тому, что скрываешь внутри себя». А внутри Рюноске вместо личности скрывает едва не заросшую бездну, только благодаря усилиям Ацуши начавшую обрастать эмоциями и желанием стремиться к лучшему. И он, разумеется, до ужаса боится и стыдится её, стараясь прикрыть внутренние безобразные останки. Но надолго ли этого хватает? Рюноске молча наблюдает за тем, как морозные кристаллики льда катятся по белоснежным щекам, смазанные холодными пальцами того, в ком неистово горячо кипит и бурлит жизнь. И ничего не может сделать. Просто потому, что не умеет и не знает, как поступать с теми, кто решил всё же податься навстречу эмоциям и принять отчаяние в себе. И он тоже решается, стряхнув с промокших ресниц иней: — Накаджима, ты — искусство. — Он говорит чистую правду, старается убедить самого себя в том, что это не обычное слезливое утешение. Он всего лишь хочет выказать своё неизмеримое восхищение, показать своими словами, насколько тот ошибался, называя себя никчёмным. — Клянусь, никогда ещё не встречал таких вдохновляющих людей. А ещё — как ошибался он сам, обличая его во лжи. И это никакая не м а н и п у л я ц и я. Он полностью, от края до края своей разорванной, но всё ещё целой души и с к р е н н е н. И, возможно, это один из путей к реинкарнации его потерянных эмоций.