История одного утра

Рыжий громко и небрежно зевнул, до боли в затекших мышцах потянулся после короткого, но глубокого сна. Половина ночи была потрачена на установление сетей на побережье озера вместо отца, уехавшего в город на заработки. Парень накинул растянутую спортивную кофту с разъехавшимися зубцами молнии и, вытянувшись, зажужжал металлической собачкой, сжевавшей железные пики. Стукнувшись кулаком о челюсть, Чайльд запихнул руки в карманы и вышел из дубовой избы, распространяющей терпкий и оседающий на языке смолянистый смрад, ловящий в липкие капли насекомых. Пробуждение, доведенное до автоматизма, вышло, как обычно ранним. Слишком ранним. Над спокойно и мирно качающимся хороводом озера пушился прохладный туман, облепливающий шершавый рогоз. Поверх небольшой деревеньки, покосившейся нахохлившимися соломенно-глиняными крышами бревенчатых срубов, прятался половинчатый диск зарева, стараясь заглянуть за завесу клубившегося курева. В перелеске поодаль склона перескакивали с пней на мшистый ковер кочек ольшанки, начинающие затягивать спозаранок концерты и выискивающие дождевых червей, потянувшихся к молочному природному конденсату. Сбежав по песчаной ухабистой тропинке, Тарталья, перегнувшись, стал копошиться в набухших узловинах сетки, с разочарованным вздохом отыскав глазами пару-тройку бьющихся в толще воды рыбешек. Вдруг где-то рядом раздались всплески, и парень застыл. Он никогда не видел купающихся мало того так рано, так еще и в рассветной непрогретой воде — только барахтающихся во всполошенном воронками песке и гальке пьяниц, да и те показывались очень редко. Подняв расфокусированный взгляд на непроглядную дымку, рыжеволосый уловил изящный силуэт, темнеющий в слоях пара. Плавными движениями порхающие ладони стряхнули влагу с кистей и перебрались на длинные прилипшие к спине волосы, перебрасывая их на плечо. Качнув бедрами, фигура задержалась в таком положении, старательно отжимая волосы и замурлыкав какую-то мелодию. Чайльд, не поверив ушам, тряхнул головой, заставляя огненные солнечные струны перепутаться и кончиками спуститься к конопатому лицу — слишком сказочным казался голос. Еще неожиданней тень выплыла из-за плотной мороки, показываясь в виде поджарого, загорелого и обнаженного тела. Последнее заставило Тарталью нервно сглотнуть подскочившее к горлу сердце в желудок, который схватил внезапный холодок, вынуждая коляной кадык задергаться, будто неустойчивый поплавок со сбитым грузилом. Почему-то просыпающийся лес замолк вместе с перешептываниями деревянных тучных домов, даже вода притаилась: все вокруг ждало кульминации. Незнакомец, откинув за плечо подсушенную волнистую синеву, хлестко ударившуюся о бронзовую кожу и облачившую угольную повязку-треугольник со скругленными уголками, заметил нежданного визитера. Усмешка поразила его приоткрытые уста, одаривая экзотичный лик лукавостью, присущему вертлявой лисице. — Чего застыл? Нравится? — протянул чужеземец с придыханием, а сразу после игриво и хвастливо вывел плечо вперед, грациозно перебирая пальцами, словно путаясь ими в арфовых нитях, обвел изгибы и завершил показ насмешливым подмигиванием, вбивая парнишу в столбовое смущение. — Нет, просто… — Тарталья, сглотнув и изрядно покрывшись испариной в придачу с горящими щеками, оторвал взор от аквамариновых глубин, струящихся по медному загару и стал озираться, в поисках одежды неизвестного. На рогозные шпили были надернуты шелковые ткани со всяческими оборами и заморскими рюшами из гипюра. Сдернув с шаткой ножки облачение, рыжеволосый непроизвольно сжал атлас, приятно проскользающий сквозь пальцы, словно перламутровый жемчужный песок, лишь цеплялись за выпирающие мозолистые костяшки обрамлением в виде ажуров металлической крошки камни. Отвернувшись к гремучему лесу, дышавшему макушками поросших облезлых сосен и переговаривающемуся встрепетами гаркающих ворон; парень, наугад шагнув в зыбучую чавкающую резиной галош кашу, протянул блузу и шаровары с этнической отделкой. Их медленно вытянули из протянутой паучьей ладони, и рыжий отшагнул подальше от берега, предоставляя простор для гостя. — Так ты… впервые тут? Я раньше не видел тебя здесь, — объяснил свой порыв рыбак, разглядывая в близлежащем дворе гоняющую кость по пустой миске кошку, которая после, покогтив землю и потянувшись дугой, спрыгнула в крючковатую тень горбатой яблони, горделиво ступая по сырой от росы земле, чем-то схожая с шуршащим за спиной дорогостоящей материей лазоревоволосым. — …Типа того, — после продолжительного затишья бросил он, более угрюмо, а через мгновение послышался тихий шелест сухого выжженного песка, и веснушчатое ухо ошпарил вкрадчивый шепот. Вдруг горячие костистые персти невесомо, почти безнаказанно и неуловимо легли на плечи и открытую заборками капюшона шею у их основания, пригвоздив растрепанного парня к обветренной известняковой гальке. — Это не так интересно, лучше покажи себя в деле, рыбацкий мальчик. Рыжеволосый, затаив дыхание, одеревенел, чувствуя, что вот-вот хлопнется в обморок — чересчур уж кружилась голова, бухающая в счет секундной стрелке. Грудную клетку распирало от жара: казалось, в нее забралось солнце. Но сказать он ничего так и не смог — темноволосый, назойливо хихикающий и обжигающий молочную кожу, резко обхватил его руками и развернул к себе. Вайдовый глаз хитрился озорным прищуром и искрился посеребренным отражением выглядывающих лучей. Поймав взгляд Тартальи, он пару долготечных секунд разглядывал что-то в померкнувших радужках. На миг смуглое лицо отразило тусклую хмурь, а в следующий — уже предвкушение. Узловатые кисти на плечах сжали пролегшую складками меж пальцев ткань с начесом и рваным движением прибрали худощавое тело в омут роскошной летящей рубахи, а поджидающие этого губы впились в распахнутые уста парня. Стиснутый в жадных и теплых объятиях, Тарталья растекался по чужеземцу, неумело, но активно сминая влажные губы и хватаясь в отведенном промежутке свободного пространства за шароварную одежду. Чайльд неожиданно ойкнул, когда его потянули к воде, пуще багровея и различая обострившимся слухом противно и сипло грохочущих скрипом голоса петухов. Они опоздали за малиновками, неуклюже махали клацающими, словно шиферные черепицы, перьями, и протягивали голову к заливавшему горизонт солнцу, позволяя коралловому гребню на сизой макушке заискриться в заревных лучах. Также по-петушиному встрепенулся и Тарталья, когда непрогретая речушная вода запрыгнула под пятки, хватая за голую голень и перебираясь выше, к потяжелевшим от набухания штанов. Мозг, казалось, единственный в теле рыбака, который осознавал, что происходит, и пытался растрясти окаменевшие мышцы. Но синеглазый неустанно и неотрывно следил за распахнутым вайдовым глазом, что теперь выглядел хищно и устрашающе. Уста чужеземца медленно, словно струны скрипки, оседланные смычком, то растягивались, то распахивались, заливаясь в речах, но разобрать их мешала толща воды, всполошившаяся гурьбой пузырьков. Нижняя часть тела отнялась то ли от холода жидкости, то ли от гипноза незнакомца. Тарталья запоздало вспомнил, что в кармане лежит так и не съеденная конфета, а там, где-то далеко сверху в сумрачном хлеву топчутся, переминаясь на крепких коренастых ногах, упитанные свиньи, с неблагодарностью ждущие рыжего паренька, что наполнит их кормушку криво нарубленной морковью либо перетертой со свежим хрустящим горохом картошкой. А перед тем, как вода перестанет шуметь в ушах, и почему-то удлинившиеся пальцы не спадут с плеч, Чайльд увидит перед глазами промелькнувшую в проруби рыбешку и запыхтит, стараясь рассмотреть, куда она юркнула, а сознание обернут замысловатые и спокойные рассказы отца про мифы их краев. Особенно он запомнил легенды про обворожительных русалок.