Не в тот район

Лето начиналось изумительно. С Олегом в июне съездили в Хельсинки. Сереже так понравилась главная художественная галерея Финляндии, а вот Волков счел здание Национального музея очень даже интересным и живописным, хоть и в сердечке остался центральный парк. В июле умирали от жары в Сибирском лесу. Еще с Финляндии Олегу так понравился лес, что снял посреди Сибири домик. Именно в лесу, чтобы связь едва ловила, до местного водохранилища недалеко, а после наперегонки, как дети, до него же и бежали, чтобы один рыжий кубарем, запнувшись, с крутого подъема, который протоптали местные свалился. Заботливые поцелуи и осторожно заклеенные ссадины. Признавать не хотелось голубоглазому, но вода была так прекрасна. А август...

Август был прекрасен.

Поцелуи под дождем в родном Питере оказались холодными и неожиданно потрясающими. Теплые дорожки падали на макушку, а в груди щемит от переживаемых эмоций. Как оказалось, рыжий романтик. Правда, дожди лили всю неделю, а целовались они лишь под один из первых, но на душе такое воодушевляющее чувство на все оставшееся время. Сережа всей грудью дышит, чувствуя прохладу улиц, а голубые глаза рассматривают прогнившие стены и потрескавшийся асфальт. Что он забыл в этом районе? Какую-то незначительную мелочь, которую нужно взять. — Ну Олеж… Ну сходи со мной, работа подождёт немного, верно? — просил Сергей редко. Особенно вот так, чуть ли не слёзно. Но Волков мотает головой и выдыхает, обнимая трепетно и близко. — Не могу я сегодня. Поставка, я должен помочь и с бумагами морока. Давай завтра? Правда, ты же знаешь, что сегодня никак не смогу. А завтра и у тебя, и у меня выходной. Не может он, видите ли. А Сергея трясет от окружения. Пусть дождь и все его последствия скрывали и неприятный специфический запах этого места, и заставили всех местных сидеть по домам, но что-то очень сильно смущало. Чего тут, путешествие на двадцать минут, правда? Зайти во двор, пройти до магазина, взять нужное там и идти. Бежать. Домой. К Адель, к Волкову в объятия. А он-то обязательно поцелует в замёрзший носик и отправит в горячую ванную. С пенкой. Или бомбочкой, прекрасно зная, как эти расплывающиеся узоры трогали сердце рыжего. А может и в плед укутает, чай вручив и рассказывая, какие поставщики подлые и чего они не доложили, а что Волков и вовсе не заказывал. С этим он обязательно разберётся, но будет улыбаться со своим «Пей-пей, пока горячий!» Треск стекла сзади заставляет слабо вздрогнуть и шею в плечи втянуть, замерев лишь на мгновение, будто прислушиваясь к каждому шороху: точно ли опасность или показалось? Шаг ускоряется. Нет, это просто показалось. Нет, ну не они же. Нет, он не может быть настолько удачлив, чтобы… — А что, без калеки не могем? — слышится смех всех троих и Сережа хочет исчезнуть. Упорхнуть в открытый люк или окно, птицей обернуться. Хоть гусеницей или синичкой шустрой. Просто не приходить сюда больше никогда. Особенно без своего «калеки», который взбучку устроит такую, что любой здоровый подойти забоится. Сердце спускается на бешеный ритм и руки слаб дрожат, — Серёг, не игнорируй нас, ну! — шаги за спиной быстрее и даже то, что он уже дернулся на бег — не помогло. За шиворот футболки ловят, встряхивая хорошенько — так, что чуть равновесие не теряет, но ему хорошо помогают, пиная в спину. Подло. Изначально. Когда трое на одного было вообще справедливым? Точно не в мечтах рыжего и точно не по кодексу чести. А такой есть у "цыган"? Руку больно стирает с обоими локтями об асфальт с тихим шипением. Нога дёргается будто в судороге, ударяя о землю и ладонями цепляется за поверхность. Просто встань. Просто, блять, встань и беги. Беги так, как не бежал никогда. Пальцы больно стираются от этой попытки встать и бежать. Далеко. Домой. Да куда угодно, лишь бы не к ним. — Стоять, блять! — удар по ногам выбивающий почву из-под ног. Руки дрожат и голубоглазый уже переворачивается на спину, активно отползая. Хотя бы к людям. К любым. Но сталкивается лишь со стеной, — и как предлагаете отомстить? Взгляд зачинщика оглядывает своих друзей и те опасно скалятся. Ситуация как тогда, в детстве. Только, кажется, те мальчишки уже погибли. А в памяти и смутно нет воспоминаний, как справился с этим. — Избить! — Скучно, Сань, а может его того? Что именно «того» Разумовский знать не хочет. Поднимается медленно, по стеночке, уже не обращая внимание ни на то, что на ней написано, ни на то, что она мокрая и влажная. Чтобы рвануть. Как быстро меняется цель проблемы. Тогда и стена вызывала легкий и липкий страх, а сейчас она так молчаливо и стойко помогает. Осторожный шаг, а после рывок. Молча, без пыхтений, криков и всего-всего-всего, что могло бы привлечь внимание старых знакомых или людей. Насилие без реакции скучно. Он не помнил, кто ему это сказал — может тот же Волков, но одно знал наверняка — эти упиваться будут не реакцией. Эти будут упиваться тем, кого и за какие грехи. За руку, суки, хватают, на себя резко дернув. Чья-то чужая рука крепко за волосы держит да носом о стену старую и прогнившую бьет. Боль в ушах звенит, крича о проебе века. На глазах слезы наворачиваются от всего — от обиды, нечестности и боли, а кровавым локтем бьёт куда-то, попадая явно, судя по глухому стону и вырваться намереваясь. Пощёчина такая, что не понятно — кровь с губы, только что рассеченной, или с носа так течет. — Блять, — только срывается с губ кровавых и с амплитудой ударяет по обидчику. Волков учил минимальной самообороне. Успешно бьет, тот за нос хватается, да второй по животу с размаху бьёт. Сука. Надо было Олега слушать, отрабатывать каждый прием. Руки заламывают, его же ремнем стягивая и к стене холодной прижимая. Как птичка в лапах хищника щебечет о помощи, упорхнуть пытаясь отчаянно. Вырывается, но очередной раз просто головой о стену бьют. А дальше все как в тумане. Чувствует каждый толчок, каждый ноготь, который в бедра впился и сил не остается даже на крик. Больно. Больно-больно-больно. Убейте, пожалуйста. Прошу, застрелите. Он не хочет и думать о всем, не то, что бы участвовать.

***

Холодно. Слезы душат, все тело ломит и ноет. Хочется вернуть время вспять, дождаться выходного у Волкова и никогда больше не посещать этот район без него. Телефон разбит вдребезги и Сережа не знает, кто поломанее - телефон или рыжий. Утирает рукавом слезы и нос, с которого только прекратило течь и крови много. Принять сидячее положение оказывается больно и сложно. Едва касаясь разорванного колечка мышц, смотрит на руку. Розоватая масса, которая смешалась не до конца. В дрожь холодную бросает, губу разбитую кусает и жмурится до кругов перед глазами. Даже такси не вызвать, только попутку ловить. Джинсы дрожащими пальцами застёгивает, по стеночке следуя домой. Нос болит, места, которыми по асфальту прошёлся огнем горят и коркой уже схватились. Про то, что творится внутри говорить ему не хочется. И сложно угадать, про какие именно он внутренности. Про то, что делало его самим собой или про его несчастную задницу. Это было долго. По улицам, на которые уже не обращал внимание, пытаясь собрать себя в кучу. Потому что он сейчас придет домой, заползет в душ и совсем скоро придет Волков. Или уже дома и рассказать ему будет нужно. Страшно. Он помнил, что произошло с парнем, который просто настойчиво требовал общения и помнил, что было с теми тремя несчастными, которые втянули в драку. Помнил ситуацию с соседями и помнит, кем на самом деле работает Волков. Уж он-то точно поможет?... Тишину квартиры нарушает попытка попасть в квартиру, правда, мужчина уже был там. Очки для чтения складываются и откладываются вместе с книгой. Собака радостно гавкнула, юркнув к входу - так встречает только Сережу. И как она разбирает - не ясно. - Ты задерж... Ох, Сереж... - он вроде и открыл дверь, с улыбкой приветствуя, но сердце замирает болезненно, как только видит этого когда-то жизнерадостного рыженького парнишку, который, пошатнувшись опасно, падает в сильное плечо. Обнимает, сжимая футболку на такой родной спине и что-то внутри ломается окончательно. Рыдает он взахлеб, пересказать пытаясь. Сегодня Олег обработает каждую ранку и к себе бережно прижмет. А завтра каждая блядь, которая тронула его мальчика будет молить о пощаде.