сюр

Утахимэ снится море — бирюзовое, спокойное. Оно плавно укачивает её на своих волнах, погружает в плотную массу, обнимает со всех сторон. А потом море вдруг открывает глаза. Глаза по цвету от лазурной воды не сильно отличаются, а ещё сонно хлопают белыми ресницами. Если бы Иори не прибывала в неком подобии нирваны, то, наверное, сразу бы заподозрила что-то неладное. Ну а пока она вполне спокойно принимает тот факт, что у моря есть глаза. Большие такие, пронзительные, аж голова кружится при взгляде в них. — Утахимэ, мы в школу опаздываем. А ещё море говорит голосом Сатору Годжо. Хрипловатым и заспанным. И вот это уже подозрительно. — В школы. Почему-то во сне ей кажется очень важным уточнить этот момент. А потом Иори накрывает волной: тяжёлой и тёплой. Дыхание перехватывает, и сон резко развеивается, выбрасывая Утахимэ в суровую реальность. В утро очередного понедельника. В привычную будничную атмосферу за исключение одного жирного «но». Вернее, тяжёлого. — Во сне ты просто очаровательна, но надо вставать. Сатору Годжо. Собственной персоной, почти придавившей её к матрасу. Вот тебе и морская волна. Первым порывом Иори по застарелой привычке является замах. И Годжо об этом в курсе: из его железобетонных объятий шанса вывернуться нет ни малейшего. Даже на жалкий процентик не наберётся. Иори сонно моргает, пробующе дёргает пяткой и упирается тяжёлым взглядом в мужскую грудь. Пару красноватых пятен она замечает сразу же и её передёргивает. Нет сомнений, чьих губ/зубов это дело. Память услужливо подталкивает к ней парочку красочных воспоминаний. Да, спасибо большое, уши у неё теперь полыхают в тон. — Отпусти. Сатору делает вид, что не слышит. Утыкается острым подбородком ей в макушку, дует в волосы и щекочет длинными пальцами голые лопатки. — Знаешь, а я тут что-то передумал насчёт того, что нам нужно спешить. Можем и ещё чуть-чуть поваляться. Или не только поваляться… Годжо сползает чуть ниже, касается губами уха Иори, скользит левой рукой по спине и позвоночнику, вызывая целый табун мурашек. У него чересчур холодные пальцы. По крайней мере так говорит себе Утахимэ и, прежде чем забиться словно уж на сковородке, предупреждает ещё раз, но уже на повышенных тонах. — Отпусти я сказала! Сатору недовольно морщится, когда ему мощно рявкают в самое ухо. Бурчит что-то недовольное, но покорно разжимает руки и откатывается в сторону. На то, чтобы отвернуться, сдёрнуть с кровати одеяло под возмущённое «эй!» и завернуться в него целиком, уходит каких-то пару секунд. Хотя разумная часть Утахимэ, уже успевшая проснуться, и нашёптывает ей, что, в принципе, вряд ли она скроет от Годжо что-то такое, чего он ещё не видел. — Я в ванну. И только попробуй что-нибудь выкинуть в моё отсутствие, придурок. — Обидно вообще-то! Я тут уже почти свой! У Иори дёргается глаз. Левый. А потом она с силой (от всей души) хлопает дверью ванной комнаты. Хрен тебе, Годжо Сатору, а не душ. Это происходит уже четвёртый раз за последние три месяца. Это перебор. Это уже ни в какие рамки. Утахимэ набирает пригоршню ледяной воды и плещет ею себе в лицо. Становится немного легче. Посвистывания Сатору за стенкой пробиваются даже сквозь шум воды. И этого уже даже не хочется его придушить. В время первой такой неожиданности Утахимэ чуть не начала с Годжо настоящий поединок. Если так можно назвать безобразную возню двух магов с дичайшим похмельем среди спутанного одеяла и раскиданных вещей. Тогда всё закончилось тем, что Иори влепила Сильнейшему пощёчину, а тот скрутил ей руки (несильно, но вполне ощутимо) и терпеливо ждал, пока она выскажет ему всё, что о нём думает. А думала Утахимэ тогда много. Очень много. Во второй раз она швырнула в него своим телефоном с сработавшим будильником. Который вмиг расплющило о вовремя подставленную бесконечность. Больше Утахимэ предпочитала в Сатору вещами не кидать. По крайней мере непосредственно своими. В техникуме она кружкой в него запустила с превеликим удовольствием. На шее и плечах — россыпь фиолетовых отметин. Утахимэ кривится, изучая их в зеркальном отражении, трогает пальцем — такие не пройдут только через неделю-две. На алкоголь можно было списать только их первое подобное пробуждение. Теперь Иори бесилась ещё сильнее, пусть мозг и стал реагировать на это как на данность. Во благо её же нервной системы, потому что как она не загремела в психбольницу после третьего такого случая, оставалось великой тайной даже для неё самой. Утахимэ выходила из себя, потому что врать ненавидела, но приходилось. Так было привычно, заведено. Все (и она, и Сатору в том числе) воспринимали то, что она его ненавидела как банальную данность. И вот после всего этого признать, что ей нравится, как Годжо обнимает её со спины; нравится, как он скользит широкими ладонями по бёдрам и выцеловывает на узких плечах свои собственные узоры. Кто бы мог сомневаться, что Сатору ещё и в постели хорош. Не то чтобы это открытие так разочаровало саму Утахимэ. Последний штрих, белая лента, наконец заняла своё привычное место в волосах, и Иори толкнула дверь. — Эй, ты ещё здесь? Ответом ей послужил вихрь из длинного тела и белых волос, пролетевший мимо и мгновенно обосновавшийся в освобождённой ванной комнате. — Слава всем проклятьям! Боже, Утахимэ, если бы ты просидела здесь ещё хотя бы пять минут, я бы точно… — Придурок. Утахимэ его не дослушивает, отмахивается как от надоедливого насекомого и уходит на кухню. На столе дымится чашка свежезаваренного кофе, рядом на тарелке лежит онигири, заботливо вынутый из холодильника. Сатору в полный голос напевает что-то уже в душе. Иори бы вновь соврала, если бы сказала, что ей некомфортно. Но врать было здесь не кому, поэтому она просто берёт в руки чашку и дует на вспененную поверхность. Утахимэ уже знает, что кофе наверняка окажется нестерпимо сладким (три ложки сахара и это при лучшем раскладе). Хлопает дверь в ванную. Сатору выходит уже в форме, с повязкой на глазах и безупречной улыбкой. — Как завтрак? — Не понимаю, как у тебя до сих пор ничего не слиплось. Иори делает глоток и морщится. Но онигири стоило запить, поэтому она (почему-то) терпит и пьёт. Годжо подпирает спиной дверной косяк. И почти не действует на нервы. Ключевое слово «почти». — Чего ты лыбишься, идиот?! — Очаровательная сцена, так бы и смотрел, — если проклятую энергию контролировать было ещё реально, то вот румянец на собственных щеках уже не совсем, — но в кровати всё равно милее. Утахимэ ставит кружку в раковину чуть громче, чем планировала. — Такое больше не повторится. Клянусь! Угроза ложкой выглядит глупо, но Сатору всё равно смиренно поднимает руки вверх и чуть склоняет голову к плечу. Его ехидная усмешка просто сияла поперек всего лица. — Конечно-конечно! Ощущения победы нет точно так же, как и уверенности в собственных словах. И всё же Утахимэ задирает подбородок повыше и направляется к выходу из квартиры: как Сатору ухитрится добраться из Киото до Токио — исключительно его собственные проблемы. — И всё же, — когда она проскальзывает мимо него, Годжо, вытянув руку вбок, перехватывает Иори за талию, наклоняется чуть ближе, вновь сокращая выстроенную дистанцию, — до встречи, — то, как мажут чужие губы по щеке, Утахимэ больше ощущает, нежели осознаёт. В этот раз до техникума она не просто идёт — почти летит, сосредоточенно бормоча себе под нос всё то, что не успела высказать Сатору, когда он вдруг просто испарился из её квартиры.