Felinity

ты замечаешь это. конечно замечаешь, но первые несколько раз не придаешь этому значения. в конце концов ты их не знаешь. знаешь их имена, их должности? да? их характеры, их сердца? нет. во всяком случае пока еще нет. не тогда. время, как всегда, меняет восприятие мельчайших повторяющихся моментов. дает измерение, дает контекст... дает глубину. и так.... рука Годжо-сенсея все еще продолжала лежать на спине Мегуми. это было весьма удивительно, как с относительной легкостью тело Годжо-сенсея тянулось к Фушигуро. то как, часто он закидывал руки на плечи Мегуми. то, как Годжо-сенсей довольно долго не отводил свой взгляд от него. это всё казалось до ужаса правильным и таким невозмутимо обычным, что ты даже не обращаешь на это внимание первые несколько раз. пусть это и ускользает с твоего радара, но мимолётная вспышка где-то в уголках мозга, недостаточная для обоснования. ты принимаешь его существование, наполовину незаинтересованный и наполовину озабоченный собственными проблемами. это легче принять, когда представляешь Годжо-сенсея котом переростком, а Мегуми человеком в которого можно легко полюбить, легко очаровать семейством кошачьих и их томным, отдалённым интересом. тяжелый вздох. Хитрость – это не то слово, которым можно описать учителя, но почему-то в присутствии Мегуми, это единственное, чем он хочет быть описанным. оглядываясь назад, классифицировать увиденное простой привязанностью было бы глупо. у тебя больше нет права на ошибку и единственное, что хочется ударить себя сильно по голове из-за того, что сразу обо всем не догадались. за то, что не видел того, что уже долго разворачивалось на твоих глазах. и в конце концов, всем все равно. он был все таким же годжо-сенсеем. он взъерошивает твои волосы, до тех пор пока с твоих уст не будут сыпаться слова досады и протесты по поводу испорченной прически. бил итадори по спине, когда тот делал что-то правильно; глаза идатори светятся как у нетерпеливого щенка. иногда, он опирался локтем на плечо Иччи-сана или Нанами-сана. возможно демнонстрируя этим дух товарищества, показывая свою непринужденность окружающим его людям. это не то же самое. тактильность Годжо-сенесея, если это можно обозначить ее как таковую, с Фушигуро была другой. тяжелее, такой что волосы на задней части шеи становились колючими, а язык тяжелел и прижимался к стенкам зубов. в этих, казалось бы, невинных прикосновениях есть голод. по-своему осторожный, но страстное желание было неоспоримым. ты не можешь не заметить, как она растекается по пальцам, которые не хотят отпускать, и задерживается в волосах намного дольше обычного. ты замечаешь это в косой нежности, с которой он обращается к Фушигуро, как и во всём остальном, чрезмерно нежно и слишком сентиментально. ты видишь, как Годжо-сенсей прикасается, прикасается и прикасается, но никогда не говорит. не совсем. не верно. ты смотришь. случайно, незаметно разгадываешь содержимое сердца… и ничего не делаешь. в конце концов, это не твоё дело. не твоя прерогатива говорить что-либо, и кроме того.... ты не хочешь. в этой ситуации есть что-то ужасно невинное. что-то хрупкое. что-то неприкасаемое. то, что Фушигуро нужно увидеть и признать, чтобы понять.