Тени приближаются

      Уже который день подряд меня мучает бессонница. Все потому, что около месяца назад мои сны наполонили кошмары. В них я погружался в бездонную зияющую расселину, окутанную полотном мрака и простирающуюся на многие мили. Словно плывя, медленно опускался на самое ее дно. Высоко вверху виднелись зубчатые утесы и узкая полоса багрового неба, с разбросанной дымкой тяжелых пунцовых туч. Кровавый свет тускло освещал исщербленные трещинами скалы, но и он меркнул с каждым новым погружающимся футом. Из глубин доносился низкий, всепроникающий зловещий гул, и преисполненный животрепещущим ужасом я подскакивал на своей постели.       Каждую ночь утопая во мраке все глубже и глубже, в какой-то момент свет обратился лишь далекой тоненькой ниточкой, кажущейся рябью. И тогда появились они. Со всех сторон послышались шорохи, низкий гул обратился нарастающим воем, и багровый отблеск разорвался под натиском тьмы. Тени были повсюду. Исполняя какой-то чудовищный танец, они прибывали полчища за полчищем, и начинали терзать мое тело. Поначалу они только проносились мимо, затем посыпались удары и в конце концов это превратилось в настоящую пытку. Я отчаянно старался кричать, сопротивляться, однако мрак был столь густым, что заполнял мне горло, а конечности вязли в его толщах словно в глине. По какой-то причине у меня никак не получалось проснуться. Стоило лишь зажмуриться, закрыть лицо ладонями, как вой в ушах достигал небывалой силы и раздирал сознание изнутри.       Великих страданий и мук мне стоило в ту ночь открыть глаза во тьме комнаты. Рассвет задребезжал нескоро, и все это время я мертвенно-бледный лежал не шелохнувшись. День прошел под гнетом усталости и леденящего ужаса, противным прикосновением переворачивающего внутренности. Одна часть меня призывала не поддаваться панике, списать все на загруженность и предрассудки, однако другая просто вопияла о надвигающейся угрозе. Страх перед сном был колоссальным, но изнывая от изнеможения, поддавшись голосу рассудка, я беспечно лег на кровать. И стоило лишь завесе неведения поглотить поток мыслей, как разверзлась бездна, послышались шорохи и приближающийся гул… с тех самых пор я и не сомкнул глаз.       Первые сутки дались тяжело. Суставы стенали так, словно кто-то залил в них свинец, голова тяжелым грузом клонилась к земле, но невероятным усилием мне удалось выдержать ночь и побороть тягу к сновидению. Уж слишком свежими были воспоминания о пережитом в кошмарах ужасе. Наутро усталость внезапно отступила, конечности вернули былую подвижность, вот только в теле появилась тупая, ноющая боль, чем-то напоминающая боль от старых шрамов.       Я решил некоторое время не выходить из дома. Сославшись на болезнь, я написал несколько писем для коллег и знакомых, и, передав их почтальону, отчужденно огородился стенами от внешнего мира. Ввиду обилия свободного времени начал вести дневник. Холодными вечерами, укутавшись в шерстяной плед, я располагался около окна на втором этаже и молча наблюдал за предсумеречной жизнью крохотного северного городка. Горстки людей торопливо спешили домой после насыщенного трудового дня, а в канун праздников собирались в жаркой корчме на дальней стороне улицы. Огоньки в халупках гасли один за другим, уступая место надвигающейся морозной ночи, а я все сидел, смиренно дожидаясь воцарения абсолютной темноты. Однажды пошел снег. Дни становились короче. С течением времени мой страх перед миром грез начал понемногу ослабевать, и я твердо намерился в скором будущем покинуть свое убежище и обратиться к местному врачу. Однако тем же вечером, к величайшему приступу моей паранойи, произошло нечто поистине ужасающее.       Они пришли прямиком из моих сновидений. Впервые я их заметил тогда, когда в свете закатного солнца тень от оконной рамы вдруг почернела, встрепенулась и тот же час легла на свое место. Я пытался убедить себя, что это были всего лишь происки моего исказившегося сознания. Что виной всему являлись апатия и тотальное отсутствие сна. И в тот момент, когда мне это почти удалось, до слуха донеслись звуки, заставившие волосы на затылке подняться дыбом. Глубоко из-под земли, из самых недр, раздавался низкий зловещий гул, который я не мог перепутать ни с чем. Сразу же за ним послышался тихий шепот. Прячась в расселинах меж досок, тени перекликивались меж собой, подвывали глубоко в подвале, а в узких коридорах моей лачуги стало будто бы в несколько раз темнее. Отныне я не расставался со свечой ни на минуту. На следующий же день, несмотря на панический страх перед ожившим кошмаром, я таки отважился переступить порог собственного дома и заглянул к врачу много ранее того, чем планировал. Однако тот лишь развел руками, утверждая, что специализируется исключительно на физических недугах. Когда же я рассказал ему о мучавших меня болях, он произвел осмотр и заключил об отсутствии каких-либо телесных увечий.       С этих пор я остался один на один со всем тем кошмаром, что на беду породило мое больное воображение. Тени, почувствовав всю безвыходность моего положения, с каждым днем начинали действовать все развязнее. Теперь каждый угол дома покрывала зияющая паутина, сотканная из мрака чернее самой ночи. Лучи света около них колебались и подрагивали, словно рассекаемые бесчисленным множеством ниточек тьмы. Тени предметов деформировались в свете бледного солнца, гипертрофируясь и принимая самые невероятные формы. Несколькими днями спустя я обнаружил на дне купальни огромное сажевое пятно, которое не смог вывести ни единым из очистителей, что хранились в кладовой. Но меня хотя бы не трогали, и я продолжал влачить жалкое существование в стенах дома, трясясь и подвывая от каждого шороха. До вчерашней ночи.       Держа в руках свечу, я сидел у окна, окутанный сплетениями мрака. На улице бушевала непогода. Порывы яростного ветра обрушивались на хилые домишки, забрасывая их потоками снега и неистово теребя флюгеры на покосившихся крышах. Вся лачуга ходила ходуном. Стекла содрогались под натиском метели, дико дребрезжа о деревянную раму. Бешенный рев раздавался с улицы, и ему вторил низкий, многоликий гул, доносящийся будто из-под земли. Я уже привычно сидел в кресле, смотря перед собой невидящим взглядом, и шарахался от каждого скрипа старых потрескавшихся половиц. Тяжкие думы заполняли мысли, одна ужаснее другой. Словно в трансе, под вой бушующих потоков, я погрузился в себя слишком глубоко, опомнившись лишь тогда, когда воск догорающей свечи обжег мне пальцы. Передернувшись, трясущейся рукой я пошарил по жестяному подносу, куда на такой случай предварительно положил пару новых, неиспользованных свечей.       Пусто. Холодный пот прошиб тело в мгновение ока. Я был уверен, что у меня еще оставался запас до окончания ночи, но… что, если я абсолютно потерял связь с реальностью. Что, если с головой увяз в пучине своих страхов, уже неспособный отличить явь от вымысла. В любом случае, свечи должны были быть в кладовой. Мне отчаянно не хотелось покидать место, которое я считал единственным островком безопасности в этом треклятом стенающем доме, но перспектива оказаться в кромешной тьме заставила меня собраться с силами.       Дрожа как осиновый лист, я медленно ступал по скрипучим доскам. Пламя свечи трепыхалось, грозясь угаснуть, и края крохотного круга света обступили бесформенные черные тени. Они скалились, словно дикие собаки, дожидаясь момента, когда их цель допустит оплошность, подставится, и они смогут накинуться на нее всей сворой. Я подбадривал себя как мог, утверждая, что в присутствии света тени не посмеют меня тронуть, но на самом же деле трепетал от одного только их вида и молился всем богам в этом мире о наступлении скорейшего рассвета.       На первом этаже беснующаяся пурга встретила меня с новой силой. Стены дома прогибались под жесточайшими ударами ледяных порывов, входная дверь громыхала, держась на последнем издыхании, а за замороженными стеклами окон не было видно ничего, кроме чудовищно переплетающихся снежных потоков. Я медленно крался к кладовой в дальнем конце комнаты. Подрагивающее пламя освещало на полу уже менее фута, и безликие силуэты подступили ко мне на расстояние вытянутой руки. От страха я зажмурился и продолжил путь, опираясь лишь на слух и слепую веру в знание собственного дома. В тот момент сердце готово было выскочить из груди. Каждую секунду я ожидал, что вот-вот в мое тело вопьются тысячи продолговатых обрубков, не имеющих определенной формы, но бледное марево, тусклым светом окрашивающее мои веки, всякий раз было тому опровержением.       И вот я, наконец, предстал перед заветными затворками кладовой. Ударившись лбом о дубовые дверцы, я осмелился открыть глаза, и величайшее облегчение преисполнило мою душу. Трясущейся рукой я потянулся к выцветшей рукояти, дабы обновить догорающий светоч и иметь жалкую надежду на еще один день, прожитый под гнетом ужаса перед каждым случайным шорохом, скрипом половиц или же гулом стенающего ветра. Желанное чаяние в тот момент было так близко…       Внезапный порыв морозного воздуха продрался сквозь щель под входной дверью и задул терпкий огонек, доселе хоть сколько-нибудь сдерживающий тени от абсолютного всевластия. Я даже не успел опомниться. В мгновение в тесной комнатке раздался жуткий потусторонний вой, и тысячи черных очертаний набросились на меня и повалили на пол. Все повторялось как во снах. Они проносились мимо, каждый раз словно забирая с собой маленькую частичку меня, сопровождая все действо зловещим гоготом, складывающимся в чудовищный многоликий гул. Кружили и сливались в богомерзком танце над моим немощным телом. Черный мрак из глубин бездны сопровождал их присутствие и вновь заливал мне глотку, сковывал движения и поглощал бледный свет луны, пробивающийся сквозь замерзшие окна. Отличалось только лишь одно. В этот раз я не мог проснуться.       Неистовая агония до сих пор застилает воспоминания о прошедшей ночи. Я не мог даже плакать, словно пластилиновая кукла, брошенная в зияющую пасть океана. Тело будто разрывалось на части бесчисленным множеством заточенных доостра серпов, уши наполнял оглушительный вой невиданной силы, а взор постепенно заволакивала беспросветно черная пелена тьмы. В какой-то момент я прекратил даже свои ничтожные попытки сопротивления и смиренно отдался на растерзание своим безжалостным мучителям.       Это продолжалось долго. Невыносимо долго. Казалось, целую вечность. Но в один миг, сквозь бушующий рев бездны я отчетливо услышал далекий клич утреннего петуха. И тут случилось невероятное. Тени дрогнули, замерли на секунду, мрак поредел и сквозь его рассеивающееся марево я увидел крохотную частицу светающего на горизонте неба. Тут они взвыли еще свирепее, поднялись вверх и будто бы с новой силой набросились на меня, но с каждой секундой их натиск ослабевал, удары редели, и вскоре я лежал на полу своей гостиной, подле огарка затухшей свечи, неподвижный, бездыханный.       К величайшему удивлению жизнь не покинула меня. Через несколько часов я смог подняться и кое-как добрался до двери в купальную комнату. Увиденный там шок до сих пор не отпускает мою душу. Я постарел на пару десятков лет, и из зеркала напротив на меня смотрел человек уже практически преклонного возраста. Некогда густые волосы поредели, покрылись сединой, кожа сморщилась, а в глазах читались боль и страдания, накопленные за долгую, полную лишений жизнь. Но самое страшное было не это. В тот момент, впервые за долгое время я безумно захотел спать. Сон буквально опускал мне веки, призывал лечь на пол прямо здесь и сейчас и создавал иллюзию, что стоит только сомкнуть глаза, как все беды улетучатся, оставив после себя один лишь покой. Но я знал, что это неправда. Спать было нельзя. Ни при каких обстоятельствах.       Тогда я принял решение бежать. Бежать куда угодно, только бы подальше от этого проклятого дома с его узкими коридорами, темными углами и вечно скрипящими половицами. Подальше от подрагивающих теней и многоликого низкого гула, доносящегося из подвала. Однако молот реальности оказался невероятно тяжел. Куда я могу податься из забытого богами северного городка, находящегося далеко за полярным кругом? В канун зимы? Потеряв даже собственную личину?       И вот я сижу в корчме, заказав на последние деньги бутыль горячительного напитка. Никто из посетителей меня не узнал, один лишь корчмарь долго всматривался в мое лицо, прежде чем сухо попросить оплату. Яркий огонь полыхает в камине. Кругом царит атмосфера празднества. Жители пьют и веселятся, собираются в шумные компании и развязно снуют по всему помещению. Только они постепенно уходят. Задорный гам становится все тише, дежурный подкидывает в камин все меньше и меньше дров.       Я их вижу. Целый день они скрывались от моего взора, прячась в расселинах и крысиных норах, но теперь они отчетливы, как никогда. Пламя начинает дрожать, а поверх кончиков его красных языков стелется непроглядная тьма. Низкие своды затягивают неестественно растекающиеся тени, с улицы доносится далекий гул, постепенно набирающий силу. Корчмарь тоже его слышит. Что-то буркнув себе под нос, он умывает руки и поднимается в жилую комнату. Бармен начинает протирать стаканы. Молодая девчушка побежала по столам, собирая грязную посуду. Посетители продолжают убывать.       Бутыль практически на исходе. Мне становится тяжело писать. Огонь когда-нибудь угаснет. Может, не сегодня, может, через неделю или месяц, но мое сознание готово разорваться от одной только этой мысли. Конвульсии сотрясают тело. Пелена слез застилает взор. Я не хочу умирать… не хочу! Пожалуйста…