Обман ведёт ко дну

      Актёр из него был совершенно некудышный. А по сравнению с тем, какой он был музыкант, так тем более. На всех интервью, посвящённых недавно выпущенному его группой новому альбому, он был либо как сонная муха, которая ничего не соображает и поэтому с умным видом несёт какую-то ахинею, либо как старый дед, у которого Альцгеймер и который не помнит, что делал вчера. Что уж говорить об альбоме, записанном вот уже пару-тройку месяцев назад.       Выглядел этот «некудышный актёр» так, словно вообще не спал ночами: глаза его то и дело медленно слипались, когда он слушал вопрос интервьюера, или потерянно бегали по сторонам, как бы не понимая, что находится вокруг; отросшие ниже чуть подбородка волосы его были чаще всего или растрёпанными и кое-как лежащими, или сальными и старательно зачёсанными назад. Одевался он старомодно, как в семидесятых. В общем, от него исходила энергия, аура какого-то сумасшедшего учёного. Ну, или гениального художника — кому как нравится.       Ну, кстати, а что? Создав такой образ, очень удобно без зазрения совести говорить практически что попало, используя многосмысленные фразы. А люди пусть там уж сами как-то разбираются, что он имел в виду. Никто ведь не решится винить бедного сумасшедшего в том, что он непонятно изъясняется, непонятно объясняет концепт (которого, он сказал, вообще нет) альбома? Конечно, нет. К тому же, он же не обязан всем подряд раскрывать скрытый (и главный) смысл своих композиций, а приукрашать картину никто не запрещает. Рассказать всё, как есть, открыть все карты записи — это же всё равно, что выставить на всеобщее обозрение все свои слабости, оголить душу перед всем миром (ладно, только перед теми, кто послушает альбом). Не очень-то приятно чувствовать себя как будто раздетым, незащищённым…       Алекс так вжился в эту роль лжеца на интервью и прочих подобных мероприятиях, что мало-помалу перенёс образ и в жизнь, начиная «мастерски» плести с три короба всякой всячины и уходить от ответа, казалось, в любой ситуации, где ему не хотелось бы раскрывать своих настоящих карт.       Почему он это делал? Не доверял никому и даже близким? Настолько боялся проболтаться и переживал о секретности своих чувств? Не верил самому себе? Помешался и свихнулся? Да, на последнее, пожалуй, весьма походит, но не будем ставить диагнозов.       Алекс уже и сам запутался, где он, а где тот образ заторможенного альцгеймером и от этого постоянно теряющего поезд мысли деда. Размышляя на какую-то тему, он зачастую не мог, даже будучи наедине с самим собой, понять, его ли это мысли у него в голове? Если его, то почему они такие, если раньше были другие? А если не его, то чьи и что они здесь делают?       Да-а уж, вот что бывает, если много и долго врать окружающим: начинаешь врать самому себе, а потом уже не можешь понять, где истина-то и как до неё докопаться.       Пару раз его спрашивали всякие друзья о том, что с ним такое происходит, и он отвечал, что всё хорошо. Так, половина «друзей», ощущая какую-то новую странность в прежнем Тёрнере, сама собой отсеялась; остались только ребята из его группы да лучший друг. Трудно сказать, чего хорошего, конечно…       Один раз, когда они с Майлзом спокойно обсуждали одну интересную им обоим тему, Алекс высказал какую-то мысль, и она понравилась Майлзу. Он воодушевлённо назадавал Алексу целую кучу вопросов, требующих подробных вдумчивых ответов, а тот сразу — глаза выпучил и замолчал, растерянно перемещая фокус зрения на предметы, находившиеся в комнате, лишь бы не смотреть на друга. Майлз знал, что это значило, и ему стало неприятно, что Алекс собирался выдать ему двусмысленную или вообще бессмысленную хрень.       — Ал, ты же знаешь, что можешь мне доверять. И не на сто процентов, а на все девятьсот. Почему ты опять собираешься сделать это?       — Что «это», Ма?       Майлз серьёзно посмотрел на него.       — Иногда нужно… я думаю… м-м-м… иногда нужно… типа состроить умное… да!.. умное лицо, чтобы… — он опять задумался, — люди подумали, что ты… что у тебя есть что сказать.       — Ты издеваешься?       — О, я не издеваюсь, нет, — Тёрнер зачем-то удивлённо поднял и быстро опустил брови. — Издевательство — это очень и очень низко, так как является…       — Ну, Ал! Нормально же разговаривали! — взмолился Майлз, раздражённо закатывая глаза.       — …является умышленным причинёнием психологического, физического или иного вреда другому человеку, зачастую более слабому.       — Алекс, — предупредил Майлз.       — Что? — наивно недоумевал Алекс.       — Выйди уже из своего образа! С тобой стало невозможно!       — Выйти из образа… каждый раз, когда актёр по-настоящему вживается в какую-то роль, избавиться от… от черт характера, которыми она тебя наделяет, становится как бы… невозможным, я бы сказал. М-м-м… да, я бы так сказал.       — Слушай, ты можешь дальше уходить от ответов, запудривая мозги посторонним, но заливать всю эту чушь мне в уши я тебе не позволю. — Майлз встал, собираясь уходить. — Позвонишь, когда найдёшь ключи от двери, через которую ты вошёл в свой образ придурка, и будешь нормальным хотя бы при мне и ребятах. Ты, кстати, знаешь, что им это тоже мало приятно? Они молчат, не хотят потому что лишний раз ранить бедную беззащитную фею-поэтессу. И очень зря не хотят, я считаю! Тебе бы на пользу пошло! Может, написал бы ещё какой-нибудь стишок расчудесный! Ты подумай хорошо: не потерял ли ты себя настоящего, пока пытался обмануть окружающих?       Майлз тогда так и ушёл. Лица в этот раз никто никому не разбивал, слава богу.       Очень трудно порой принять чужую правоту, свою вину, невозможность повлиять на события и так далее по списку вещей, на осознание которых может уходить чуть (или всё же намного) больше времени, чем на другие. У Алекса же однозначно всегда были проблемы с чужим мнением — в любой ситуации правым он считал себя и только себя. Знал за собой этот грешок, но не мог с этим ничего поделать. Даже сейчас, когда Майлз буквально носом ткнул его в его же ошибки, он не хотел признавать факт того, что он не прав, даже лично для себя.       Очень часто, когда кто-то лжёт и его ловят на этом, ему говорят: «Обманывая других, ты обманываешь в первую очередь себя». В этом, определённо, есть что-то (много чего). Чтобы лгать так, чтобы не заметил абсолютно никто из людей, тебя окружающих, нужно быть о-о-очень искусным лжецом — в несколько раз искуснее Танцующего Маленького. Поэтому если никто не говорит вам: «Эй! Ты наврал мне вот тут!» — это не значит, что он не заметил обмана. В подавляющем большинстве случаев обман чувствуется подсознательно, а потом его можно даже заметить по языку тела. Что уж! Известные факты.       Обманывая других, ты обманываешь себя, потому что рано или поздно от образа, от маски придётся или даже самому захочется избавиться, и тогда ты вдруг обнаружишь себя наедине с собой настоящим. А это порой бывает страшнее, чем остаться один на один с своим самым заклятым врагом. Страшно, потому что от врага ты знаешь, чего ожидать, себя же настоящего ты не знаешь и, следовательно, не можешь знать, и чего ожидать. Страшно, потому что непривычно после всей мишуры внезапно увидеть то, что скрывалось за ней.       И вообще, от правды не убежишь. Как говорится: правда тяжелее золота, а на воде всплывает.