Такой стеснительный рыжик

— Август, и как ты планируешь с ним встретиться? — Спросил Макс. Пока они шли в ближайшую от аэропорта гостиницу. Конечно она была, буквально рядом с самим аэропортом, но Август решил, что воздух тут слишком грязный, слишком…мертвый. Он хотел, по его словам, вдохнуть живой, чувственный запах Петербурга. Хотел почувствовать то, как Питер живет на самом деле. Почувствовать его тело, будто он большее, чем просто город. Будто он был как живое существо. А Максиму или, как его еще многие величают, Птице, некуда было деться и просто слушать своего друга во всем. Нет, это не была созависимая дружба, какие-то абьюзивные взаимоотношения. Просто он понимает, что так будет лучше для всех. Другой бы начал с ним припираться и приводить аргументы, что это все абсолютно не важно и он просто какой-то сумасшедший, хоть и по сути так и есть. Он просто знал, что лучше согласиться, чтобы лишний раз не трепать его и так порушевшуюся психику после того несчастного случая. Он был не просто несчастный, он был роковой не только в жизни Максима, но и тем более в жизни Августа. А тот факт, что он носит в себе тайну, о которой рыжий террорист узнает наверно только тогда, когда настанет апокалипсис или кто-то из них умрет, Птицу выбивает из колеи еще сильнее. Он больше не может припомнить случай, когда Август искренне улыбался или смеялся, без сарказма. Без злости. Без нотки ненависти или презрения. А реально искренне. Птица не мог припомнить так же моменты, когда он мог думать о чем-то другом, кроме власти, убийства, мести и крови. Жажды крови. Он не всегда был таким, нет, он тоже умел искренне любить, искренне мечтать, проявлять заботу к кому-то, не считая Максима. Он умел просто жить и не обращать внимание на все, что происходит вокруг него и...даже имя вспоминать не хочется, оно принесло слишком много боли и иногда приносит боль. И этот миг перед этим ужасным событием, каждый раз когда он всплывает в голове его передергивает и иногда доводит до трясучки. Слишком сильно оно ему запомнилось. Но после этого он поклялся себе, что никогда не посмеет своего рыжика кому-то обидеть. Он лучше сдохнет в смертельной перестрелке за него, он сделает все лишь бы он никогда больше не испытал боль разочарования и потери. Ну или хотя бы не испытал физическую боль от пули или от чего бы там не было. —...Эй, ты меня слышишь? Замечтался что-то ты, Птенчик. Ты вообще слышал, что я говорил до этого? — Начал негодовать террорист. Его мелодичный голос вывел его из дурных мыслей и он очнулся мнгновенно. Но прежде чем ответить он помолчал с секунд 10 и, поправив волосы рукой, сказал: —...Прости, я тебя прослушал, повтори пожалуйста. Август недовольно фыркнул и закатил глаза, но свой монолог повторил: — Внимательнее пожалуйста...Так вот...Он сам ко мне придет встретиться. У него не будет просто другого выхода, он сам захочет меня увидеть. Или мне придется убить его новую пассию. Ты только скажи, где они будут сегодня вечером и все, дальше я сам. Ох, уже не терпится ее разукрасить как следует. А может и надругаться над ней...хотя нет, я не буду ее ебать, уверен, что она страшная как Вторая Мировая...и тем более, я не какое-нибудь животное, чтобы насиловать даму, если она не хочет. Избить одно, а повести себя, как невоспитанное хуйло – уже другое... — Святой епт... Через большое количество времени, пока те шли пешком, они уже подошли к гостинице, находящаяся почти в центре Питера. — Долго мы шли однако. Я уже устал. — Сказал Макс. — Да? Я так вообще не устал. Я бы еще прошелся, но ладно. Сейчас снимем номер и ты отдохнешь, поспишь нормально. Не переживай, родной мой, я о тебе буду хорошо заботиться. Уж это я тебе обещаю...я не подведу во второй раз... — Я в тебе и не сомневаюсь, Август. *** — И как мы с тобой пойдем к твоим родителям? Ты себя видел? Как мы им обьясним то, что ты за меня набил кому-то лицо? — Причитала Анна от паники перед родителями своего новоиспеченного друга. А может не друга, может она знакомится со свекровью и свекром. В глубине души она была даже не против. Ей не было видно будущее, но она точно знала. Она останется с ним в любом случае. Друг, муж, брат, враг, не важно. Сережа так и смотрел на Аннушку из под опущенных век и его уголки губ так и были подняты в легкой улыбке. Легкой, но такой милой и в ней были все его нежные чувства, которые он испытывал к девушке. Если бы надо было, он бы подрался с этим мужиком в смертном поединке с реками крови и со слезами. Ради нее он был готов на...все? Нет, слишком банально. Лучше так. Готов был переступить через свои принципы и выйти из зоны комфорта ради нее. Стать сильнее духом и телом, стать тем, кем она хочет его видеть. — Да ладно, всего лишь ссадина и пара синяков, тоналка в помощь. И там по-моему еще пудра нужна. Тут Сережа подумал, что он сказал лишнего. По честному если, то он выглядел ухоженным, естественно, не просто так. О всяких кремах, масках и подобном он знает очень хорошо. — Ой, то есть я...Я не... Анна лишь громко захихикала от его неожиданных познаний в сфере красоты. — Сереж, я не против такого. Я наоборот рада, что могу с тобой обсуждать женские штучки и мазать тебя чем угодно...ты же не против? Сережа поднял глаза на нее и сказал с искрой в синих глазах: — Делай со мной, что твоей душе угодно. Я весь твой. Это заявление тронуло Аню до глубины души и ее сердце сжалось от сладкой боли. Ее щеки стали непроизвольно краснеть от завления рыженького. Они знакомы пару дней, но между ними уже такое доверие и такая хорошая...ментальная связь что ли. Как будто сама судьба их решила связать еще в том кафе. — Так, ладно, давай я быстро сгоняю в магазин и... — Это не требуется. — Перебил ее Сережа. — Я же красивый не просто так. У меня где-то была тоналка. Я обычно ей пользуюсь...чтобы веснушки прикрыть... — Что?! У тебя веснушки?! Покажи! — Тут же накинулась на него Анна и стала рассматривать его лицо. — Ее просто так не стереть. Если она при драке не стерлась. Она очень хорошая. Ее можно будет стереть только мицеляркой. Ради тебя я покажу тебе то, что скрываю старательно очень долго. Разумовский пошел в ванну и пришел уже с белоснежным полотенцем и при девушке налил на полотенце много очищающегося средства и так же при ней стал стирать лицо, пачкая когда-то белое полотенце в небольшом количестве крови и тональной основы. Да уж, насколько хороша тоналка, что даже при драке не размазалась. Спустя пару минут усердных попыток стереть с лица все, у него все-таки получилось. За синяками и ссадинами были видны рыжие пятнышки преимущественно на носу, но так же и на щеках, но уже поменьше. —Какой ты красивый все таки... — Спасибо Анечка... Так они и стояли в тишине и при тающем солнце, которое уходило за горизонт. И смотрели друг-другу в глаза. Еще секунда...и Аня стала целовать щеку Разумовского. Нежно, едва касаясь губами его веснушек. А Сережа стоял прикрыв глаза и наклонив голову навстречу губам Ани. А после взял ее легонько за запястье и прижал ее к другой щеке. Прижимался к ней. Прижимался, как к какому-то спасению от страшного внешнего мира. Будто он ее маяк в этой пучине бесконечных вод. — Ладно, давай собираться, нас уже родители ждут.