Аукцион невиданной щедрости

Самые важные перемены чаще всего происходят внезапно. Этому может предшествовать долгая история, вроде того, что чувак всю жизнь жрал жирные колбаски на завтрак, обед и ужин, сосуды его очень медленно обрастали бляшками, тело становилось более рыхлым, а потом бах — бедняга схлопотал инсульт. Если ему не повезло выжить, будет лежать в постели, пускать слюни и ходить под себя. Момент, когда всё изменилось... Обычно этому придают романтический оттенок во всяких книжках, сопливых сериалах и дурацких фильмах. У меня в жизни тоже было такое. Я стал слышать мысли людей. О, не спешите поздравлять, не надо. Вы что, думаете, я вытянул счастливый билет и стал кем-то вроде Профессора Икс? А вот ни хрена. На моих коленях лежит пистолет — серебристая Беретта. Глажу кромку пальцем. Металл прохладный и гладкий. Не то чтобы я думаю о суициде. Хотя кому я вру? Я о нём думаю. Уже давно. Сегодня мой день рождения, а это значит, что я два года провёл в чёртовой хижине в лесу. В моей личной тюрьме. С той лишь разницей, что дверь открыта и я могу уйти в любой момент. Ха! Да, могу. Но куда? И зачем? Это была ведьма. Звали её Келли Принс. Проклятая сучка Келли. Когда думаю о ней, кулаки сжимаются, а ногти впиваются в ладони. Как хорошо, что Дин прострелил ей башку. Помню брызги крови, ошмётки мозгов и осколки черепа на белой стене. Даже жаль, что такое не повесишь в рамку. Я бы любовался ими каждый день, с утра и до позднего вечера. На улице слышится урчание мотора и хруст сухих еловых ветвей под колёсами. Дин вернулся. Прячу Беретту под подушку и иду его встречать. Открываю дверь, выхожу на крыльцо. Дин выскакивает из машины и вскидывает голову, чтобы поймать мой взгляд; ощущаю волны его лёгкого беспокойства. Взмахиваю рукой и растягиваю губы в улыбке. Мне не весело, просто не хочу, чтобы он переживал. Это… неприятное чувство. Похоже, будто погружаешь ноги в мутную воду и не знаешь, что там, на дне. Почему-то считается, что если умеешь читать мысли, то они звучат как голоса. Будто люди проговаривают в голове какие-то фразы. Такое бывает, но редко, в основном это поток ощущений. Эмоций. И что я объясняю? Всё равно не поймёте. К беспокойству Дина подмешивается нежность. Ну, так-то лучше. Сбегаю по ступенькам вниз, чтобы помочь брату донести пакеты. Подхватываю сразу четыре, по два в каждую руку, и иду в дом. Брат молчит. Он вообще не из болтливых. Иногда мне интересно, как бы мы общались, если бы я слышал лишь слова. Наверное, это было бы непросто. Сгружаю покупки на дощатый стол. Дин подаёт голос: — Сэмми, вот это — в холодильник, — в протянутом им пакете звякает стекло. — Угу, — соглашаюсь я. — Я купил крылышки, — продолжает брат. — Давай посмотрим какой-нибудь дурацкий ужастик, пожрём и выпьем пивка. — Ты же орёшь дурниной, стоит мне бутылку понюхать. С чего это аукцион невиданной щедрости? — флегматично спрашиваю, скорее, для поддержания беседы. — С того, братец, что тебе стукнуло восемнадцать годков. Где-то это стало легальным. — Не в Канзасе, — фыркаю я. — Но я согласен. Дин ничего не говорит ни про город, ни про поездку. И насчёт отца помалкивает. Я знаю, что Джон не приедет. Охотится где-нибудь. Спасает людей, пока мы сидим в глуши. Два его сына, два охотника, способных помочь в этой войне. Но из-за моего проклятия всё остаётся пустыми словами, не сбывшимися надеждами. Брат идёт в ванную. От него веет спокойствием. Я же хватаю ведро с крылышками и отправляюсь на диван. Далеко идти не надо, домик у нас небольшой. В крохотном закутке помещается вся кухня — древний холодильник, пара шкафчиков с теснящимися на них электрическим чайником, микроволновкой и плиткой с одной конфоркой. В комнате — стол, пара стульев, диван, шкаф, комод с телеком и моя кровать, насилу втиснутая под окном. А, ну и ванная есть, конечно. Так и живём. В одном из пакетов, который Дин бросил возле дивана, нахожу то, чего ждал больше всего. Десяток книг в ярких обложках: Кант, Кьеркегор, Драйзер и остальные по списку. Брат купил все. Открываю первую из стопки, подношу к лицу и утыкаюсь носом в шов, где сходятся листы. Вдыхаю запах типографской краски, бумаги и клея. Офигенно. Слышу, как включается душ. Ох. Ну, сейчас начнётся. Если есть какие-то боги в этом паршивом мироздании, самое время молить их о терпении. Когда-то, вскоре после переезда сюда, Дин заговорил о радиусе действия моего «дара». Тогда я соврал. Немного. Совсем чуть-чуть. Сказал, что метров пять, но стены якобы экранируют эту способность. На самом деле нет — около десяти, и стены не помогают. Но Дину не надо это знать. Я слышу, как его спокойствие сменяется возбуждением. Ощущаю, как оно накатывает волнами, формируя ритм. Вспышками удовольствия отстреливает во всё тело. Дин дрочит под струями воды. Я знаю это. Я чувствую. И у меня встаёт от этого на раз. Приподнимаю бёдра и приспускаю домашние хлопковые штаны вместе с трусами. Обхватываю член. Тянусь к Дину через стену, чтобы лучше слышать, что творится в его голове. Губы Сэмми обхватывают головку он начинает сосать о да так хорошо господи боже Сэм продолжай посмотри мне в глаза красивый какой ты красивый люблю хочу тебя Сэм В вихре мыслей полыхают яркие образы. Дин видит меня... Иначе. Гнездо вечно растрепанных волос кажется ему сексуальным, глаза — по-русалочьи задумчивыми и беспокойными, как море, хотя они совсем обычные. А уж что такого в ключицах, вообще не понятно. Он уже на грани. Мысли путаются, волны наслаждения уже не похожи на шторм. Скорее, на цунами. Двигаю рукой, подстраиваясь под ритм, и кончаем мы друг за другом — сначала Дин, потом я. С приспущенными штанами ковыляю до кухни, чтобы смыть с пальцев сперму. После вытираю руки полотенцем и натягиваю штаны, как полагается. Дина ожидаемо захлёстывает чувство вины. Я выхожу на улицу и иду к машине. Не хочу этого слышать. Вина — липкая и колкая одновременно, как жвачка со стеклом. А Дин у нас мастер в том, чтобы чувствовать её по поводу и без. Пожалуй, это единственное, с чем я не могу смириться в отношениях с ним. Но деваться всё равно некуда. Сосны скрипят, когда ветер мотает верхушки из стороны в сторону. Землю устилает толстый слой ржавых сухих иголок. Встречаются и отломанные ветви, и шишки. Пахнет хорошо: смолой, свежестью и ветром. Отсюда виден край озера, в котором отражаются акварельные разводы облаков, розово-фиолетовые в свете заходящего солнца. Мы не сразу сюда переехали. Пару месяцев отец с Дином надеялись, что чтение мыслей — временное явление. Затем ещё полгода пытались найти способ снять проклятие, продолжая охотиться и колесить по стране. Но когда у меня случилась очередная истерика, Дин наорал на отца и тот, как ни странно, решил прислушаться к мнению старшего сына. Я слышал людей постоянно. Они были всегда рядом. За стенкой в мотеле, в магазинах, во встречных машинах на трассе, на улицах. Как бы объяснить? Помните фильмы про биржу, где брокеры собираются в одном большом зале и перекрикивают друг друга, сбивая цены, продавая какие-то акции и всё такое? Гвалт стоит неимоверный. Такое реально выдержать час. Ну, два. Но если день за днём жить в этом, можно двинуться кукухой. Вы спросите, как я спал? Снотворное помогало поначалу. Потом перестало. Кажется, именно в тот момент я и психанул. Сил уже не было. Хотелось тишины. Тогда отец нашёл нам эту хижину, забил холодильник и оставил до тех пор, «пока Сэму не станет лучше». Уже четыре года лучше не становится. Дин должен был уже отстрадать положенное и выйти из душа. Последний раз бросаю взгляд на закат и возвращаюсь в дом. Брат сидит перед телевизором с пивом в руках. На полу стоят ещё несколько бутылок. — Где шатаешься, Сэмми? Садись-ка рядом. — Выходил подышать. Закат красивый. — Ну ты, как всегда. Давай, хватай пиво, сейчас будем фильмец смотреть. От Дина всё ещё фонит виной, но не так остро. Плюхаюсь на диван, хватаю кусок остывшей курицы в панировке. На экране мелькают титры. Может, вам интересно знать, что в совместных просмотрах мне больше нравится не сам фильм, а то, как Дин реагирует. Чаще ему смешно. Иногда он бесится. Даже если ему скучно, мне нравится. Скука Дина всегда оттенена сексом. Обычно он думает, что лучше бы подрочил вместо просмотра тягомотной истории. А иногда ему нравится какая-то цыпочка из актрис, и тогда становится ещё интереснее. В эти моменты у Дина мысли более оформленные. Порой можно увидеть вспышки воспоминаний о том, как это было у него. Правда, брат очень старается сразу обрывать их и всегда потом краснеет. Стыд Дина — как горький лимонад. Шибает в нос, прокатывается по нёбу и оставляет лимонное послевкусие. Когда живешь с этим четыре года, начинаешь ценить и такие моменты. Фильм заканчивается. Пиво тоже. Дин поворачивает ко мне голову и смотрит как-то странно. Мысли у него спутанные, не могу разобрать. Наверное, алкоголь немного притупил мои ощущения, или я просто торможу. — Что? — спрашиваю, нервничая. Я привык всё знать про Дина. Мне нужна определённость, а не спутанный клубок. — Хочешь курнуть? — хрипло и тихо говорит он. — В смысле? — В прямом. Да или нет? Я силюсь разобраться в Диновых чувствах и терплю фиаско. Опять. — Да, — выдыхаю, и мне почему-то страшно. Как перед прыжком в бассейн с трамплина. Легкая щекотка в груди. Дин уходит, шуршит возле вешалки у входа, обшаривая карманы. Возвращается с самокруткой и зажигалкой. — Один? — уточняю у него. Он усмехается и садится рядом. — Тебе и половины за глаза хватит, Сэмми. Брат раскуривает косяк. Выдыхает дым, пахнущий солодом. — Смотри, Сэм. Затяг делаешь короткий, очень короткий, ясно? И при вдохе, ну... с воздухом смешиваешь. Вот, смотри, — Дин показательно обхватывает губами самокрутку. Не очень плотно. Вижу, как ярче разгорается кончик — всего на миг. — Вот так. Понятно? Я киваю. — Окей. Попробуй сам. Аккуратно, не торопись. Он передаёт косяк мне. В голову упорно стучится мысль о губах Дина, что секунду назад касались папиросной бумаги. Вдыхаю. Дым горчит, забивая лёгкие, и я тут же начинаю кашлять. На глазах выступают слёзы, горло дерёт, словно я глотнул песка. Восемнадцать лет, а я не могу даже нормально дунуть. Какой позор! Про то, что я ни разу не трахался, стараюсь вообще не вспоминать. Дин отбирает самокрутку и ворчит: — Так и знал! Слишком крепко для тебя. Ладно, давай-ка вот что попробуем, — Дин задерживает дыхание. А потом хватает моё лицо, поворачивает к себе и прижимается губами к моему рту. Я бы не понял, что он хочет, но, к счастью, мысли Дина очень чёткие на этот раз. Он выдыхает дым, а я его вдыхаю. Сердце бешено стучит. Почему Дин так спокоен? Брат отстраняется, и мне хочется кричать, чтобы не смел этого делать. Но он всё ещё спокоен, и когда приникает к моим губам второй раз, вцепляюсь в его шею, держу за плечи. Глотаю дым, но не даю отстранится. Становится так легко, как будто бы правильно. Словно это то, для чего я и был создан: целовать родного брата, изнывая от желания. В голове Дина бьются сомнение, тревога и возбуждение. На секунду отрываюсь от него. Голос мой звучит, как карканье: — Не смей соскакивать. Я слышу твои мысли, идиот. И нет, ты не виноват. Да, неправильно. Мне просто похуй, Дин. Серьёзно. Дин смотрит на меня. Отправляет косяк в горлышко пустой бутылки. Неужели можно проклятье Сэм что за невозможная сучка хочу сжать целовать трахать о боже помоги мне я не могу Снимаю майку, и мозг Дина взрывается восторгом. Похоже на конфетти — яркие, разноцветные и блестящие. Он припадает к моей груди и начинает облизывать кожу, хочет толкнуть в плечо, чтобы я лёг на спину, но я и так это знаю — ложусь раньше, чем его мысль оформится в движение. И когда брат хватается за резинку моих штанов, я не могу сдержать стон, потому что знаю-знаю-знаю, что будет дальше. Рот Дина горячий. Губы — мягкие. Он жадный и торопится. Вижу себя его глазами, и на секунду мой разум окутывает смущение. Неужели это я так развратно стону, выгибаюсь навстречу ласкам, раскидываю ноги широко в стороны? Не может этого быть. Или может? Закрываю глаза, но продолжаю видеть. Образ в голове Дина такой чёткий: бледная кожа, часто вздымающаяся грудь с маленькими сосками, взгорье лобка с островком тёмных кудрей, и... мой собственный член. Твёрдый, сочащийся смазкой. Щёки начинают полыхать. Зажмуриваюсь крепче. После того, что вскоре случится, я, наверное, никогда не смогу посмотреть брату в глаза. Сердце отплясывает чечётку. Бодрый, слишком резвый ритм сбивается, а с губ слетает вздох — пальцы Дина обхватывают член и проводят вверх-вниз, высекая искры во всем теле. Ужасно стыдно. Здесь всё: и нагота, и близость, и то неправильное, больное, что так давно нарывало и зрело в душе. Но потом я вспоминаю о тех бесчисленных разах, когда подслушивал и подсматривал мысли брата, читая в них ту же нужду, то же тёмное, сильное и непреодолимое, что жило и в моём сердце. Тогда меня отпускает. Но не надолго. Ровно до тех пор, пока рука Дина, лениво скользящая по стволу, не останавливается. Я знаю, что брат смотрит на меня: на моё лицо, на приоткрытые губы и сведённые на переносице брови. А потом он наклоняется и вбирает кончик в рот. Горячо, влажно, нежно. Язык обводит венчик и щекочет уздечку. — Дин! — не выдерживаю я. Толкаюсь вверх, вцепляюсь в спинку дивана и в рукав полинялой фланелевой рубашки. Открываю глаза. Мы встречаемся взглядами. — О боже, Дин... Он медленно, мать его, жутко медленно выпускает член изо рта, позволяя наблюдать, как между его ярких, блестящих от слюны губ скользит ствол, тёмный от прилившей крови. Начинаю задыхаться. Пульс частит, как после пробежки по лесу. Словно я не на диване лежу, а несусь, что есть сил, от какой-то свирепой твари. — Всё хорошо? — голос Дина хриплый и негромкий. Я уже слышал такое в воспоминаниях брата, но теперь он обращается не к какой-то случайной девице, а ко мне. — Порядок? — Ага, — едва слышно бормочу я. Тогда Дин кивает и отстраняется совсем, а затем и вовсе встаёт с дивана. Меня накрывает паникой. Я вскакиваю и вцепляюсь в брата со всей силы. — Не смей, слышишь! Не смей уходить! Глаза его тёмные — зелень радужки почти целиком скрыта зрачками. Он фыркает и проводит руками по моим плечам, легко и быстро. — Отставить панику, Саманта. Марш на кровать, сейчас вернусь. Да иди уже, блин, никуда я не денусь. — Точно? — выходит глупо, по-детски и так жалко, что самому противно. — Точно, — уверенно отвечает брат и проводит кончиком большого пальца по скуле. Красивый мальчик мой Сэмми Сэм Сэм — проносится у Дина в голове. Считываю его нежность и возбуждение. Успокаиваюсь. Иду к кровати и падаю на матрас. Смотрю в потолок. Слышу, как Дин роется в сумке, негромко чертыхается и шумно сопит. Половицы скрипят, когда он подходит к постели. Останавливается, бросает рядом с подушкой ленту презервативов и небольшой тюбик, а затем... Визг молнии, шорох ткани. Поворачиваю голову, чтобы успеть увидеть, как Дин выпутывается из рубашки. Фланель — на пол, джинсы и ремень — туда же. Он выступает из скомканных, собранных гармошкой штанин и остаётся в боксёрах. Я это уже видел много раз. В конце концов, мы же живём вместе, а летом бывает жарко, и брат может сутки напролёт щеголять по хижине в одних трусах. Я и люблю, и ненавижу такие дни. Видеть Дина — охуенно. Но не сметь притронуться к обнажённой коже, щедро украшенной россыпью веснушек — настоящая пытка. Теперь всё иначе. Теперь — можно. Тёмная ткань белья натянута, и я вижу очертания члена под ней. Дин задумчиво топчется рядом, излучая сомнение. Он решается. Опускается рядом, начинает целовать мои плечи, шею, лицо. Трётся колючей щекой о грудь. Щекотно, но мне нравится. В бедро упирается горячее и очень-очень твёрдое, и в мозг шибает восторгом — вот, значит, как Дин хочет меня. И правда хочет! Водопад поцелуев прекращается. Брат выуживает откуда-то сбоку презервативы и надрывает блестящую упаковку. Он и правда сделает это? От одной мысли позвоночник прошивает молния, чтобы взорваться яркой вспышкой на самом кончике члена. — Сейчас, Сэм, потерпи, — задыхаясь, произносит Дин. Он натягивает прозрачный латекс на два пальца, и мой затуманенной мозг не сразу понимает, зачем. У Дина в голове — калейдоскоп, дикая мешанина эмоций, ничего не разобрать. Вижу, как он щедро льёт смазку на руку и весь дрожит, словно в лихорадке. — Сэм? Он просит, и я понимаю, что нужно сделать. Выдыхаю. Сгибаю колени и развожу ноги. Волна желания Дина захлёстывает с головой, я тону в ней, хватаю воздух ртом, а сердце мечется, рвётся в груди, и почему-то снова становится ужасно страшно. Кто из нас боится, Дин или я? Уже не понять. Может быть, оба. Скользкие пальцы нежно массируют кольцо сжатых мышц. Стараюсь расслабиться. Хреново выходит. Тогда Дин склоняется ко мне и целует. Медленно, неглубоко, не переставая ласкать там, внизу. Обвиваю спину брата руками, притягиваю ближе. Сколько я об этом мечтал? Слишком долго. И Дин тоже. Пальцы вторгаются внутрь. Смазка помогает, но непривычные к таким фокусам мышцы судорожно сжимаются. Дин охает мне в губы: — Зар-раза, Сэм. Расслабься. Ох ты ж, блин... — Я попробую, — обещаю и честно стараюсь. Пальцы неторопливо поворачиваются то вправо, то влево. Дин отстраняется от меня, чтобы посмотреть. Неужели ему это и правда нравится? Вижу себя его глазами — жалкого, распластанного, пунцового от смущения и тощего, как сушёная рыба — и не могу понять. Что-то изменилось. Да, теперь пальцы толкаются немного вперёд и назад. Совсем не глубоко, но и это уже прогресс. То, что тело поначалу восприняло, как враждебное вторжение, теперь распознало, как ласку. — Примешь третий, Сэм? Киваю. Сил на ответ просто нет. Ох, боже! Три — это много, оказывается! Сжимаю зубы и с шипением выдыхаю. Дин обеспокоено смотрит мне в лицо и замедляется. Вскидываю бёдра, подначивая его — нечего жалеть, раз уж начал. В голове брата проносится мысль, или, скорее, образ. Ого, Дин! Вот это да. Ну... Хорошо. — Возьми меня, — притягиваю его за шею, шепчу в ухо и жадно считываю реакцию. О, да. Да! Перестаю дышать, когда Дин рывком стягивает боксёры и отбрасывает куда-то в сторону. Нервно смеюсь, когда вижу его голым — в меня такое не поместится. Ну, правда. Дин так не считает. Наверное, он слишком возбуждён, чтобы о чём-то думать. Его член прижат к животу, а гладкая, словно полированная головка влажно блестит от смазки. Это по-своему красиво. Даже жаль, когда всё скрывается под слоем латекса. Ничего, в следующий раз можно будет подготовиться и обойтись без резинки. В следующий раз — ведь он будет, да? Брат смотрит мне в глаза, не отрываясь, когда кончик проскальзывает внутрь. И не отводит взгляд, проталкиваясь глубже — не спеша, медленно. Я терплю. Судорожно размышляю, почему такое вообще может кому-то нравиться, ведь это... даже больно немного. А затем мысленно тянусь к Дину со всей силы и окунаюсь в его ощущения. Это не просто секс. Я даже не думал, что такое может быть. Когда он входит до конца, мой разум будто раздваивается. Или наоборот, сплавляется с его мыслями. Я чувствую, как он двигается во мне, как крепко мышцы обхватывают возбужденную плоть, будто бы мою, но на самом деле нет. Синхронная дрочка и рядом не стояла с тем, что происходит. Дин двигается, и я ощущаю, как ему хорошо, когда вокруг сжимается податливое, гладкое и жаркое. Он ускоряет ритм и как-то меняет угол, подхватывая меня под колени повыше, и тогда-то я понимаю, в чём, собственно, прикол — каждый толчок задевает что-то внутри, заставляя извиваться и кричать. Хорошо, что брат держит меня крепко. И что соседей у нас нет. Наслаждение накатывает со всех сторон. Перестаю понимать, я ли вбиваюсь в податливое тело, или это в меня входит твёрдый член, высекая искры перед глазами. Кто из нас ощущает острое желание, готовое вот-вот взорваться оргазмом? И впервые в жизни это совсем не важно. Дин кончает, замирая на миг, я с хриплым стоном спускаю вместе с ним. Белые нити спермы летят на его живот. Пытаюсь отдышаться и не сразу понимаю, что не так. Вокруг тишина. Ни одной мысли, ни малейшей эмоции, кроме моих собственных. Впервые за три года. Когда осознание приходит, непрошеные слёзы сбегают по вискам. Дин скатывается с меня, отползает подальше и хватается за голову. У него ошарашенный вид. Глаза дикие. — Сэм, — голос брата дрожит. — Сэмми, я слышу тебя. В голове. — И что ты слышишь? — спрашиваю я. Дин морщится, потом выдыхает, закрывает глаза. — Ты... счастлив. И это правда. Через несколько часов чувствительность Дина сходит на нет, а моя снова возвращается. Но теперь всё иначе. Вдвоём мы сможем нести это бремя. Через месяц мы начинаем охотиться.