Вместо пяти чувств.

Когда родители расходятся, Жене едва исполняется четырнадцать. Когда они расходятся в пятый раз, Жене пятнадцать и он уже не воспринимает их разрыв так болезненно. Он лишь жалеет о времени, ковыряя незажившие ранки на руках, прислоняется щекой к ковру в старой сталинке и сидит так, просто откинувшись на стену, подпирает её головой, словно та вот-вот рухнет. Она, между прочим, выдержит больше, чем Женя: ей наплевать. Трещит по швам тут только его, Жени, мир. Иногда он думает, что их начнут бомбить, и дом обвалится - а эта стена останется, как единственнвй выживший на поле боя. Будет стоять, покоцанная, и зализывать раны, и покроется мхом от дождливой погоды, и даже потом, на свалке за гордом, будет стоять среди груды камней - и взирать на мир так, будто ей на всё наплевать. Женя хочет стать этой стеной. Слиться с ней, чтобы истерические рыдания матери из соседней комнаты, которые она пытается заглушить в одеяле, не доходили до сознания. Как она и хотела. Она хотела как лучше, чтобы не тревожить сына, будто у неё - всё хорошо. Женя больше чувствует, чем слышит и видит. Заглядывает в комнату, утопает в темноте, вслушивается в задушенные всхлипы, говорит так, будто действительно - не слышит: — Мам, всё хорошо? – спрашивает уже на автомате. Это у него уже традиция: спрашивать, заранее зная ответ. — Да, ангел мой, всё хорошо, – мать говорит напополам с истерикой, словно та сдавливает ей горло. Ворочается, укутывается в толстенное одело, хотя на улице - май, и буквально час назад они умирали от жары. Она думает, что сын не слышит, что голос у нее - поломанный, и что говорит она в нос. — Хорошо, мам. Сладких снов, люблю тебя, – и скрывается за дверью, не закрывая: она всё равно не поддастся, а ночью её расцарапает кот. Женя ловит в спину тихое материно: «И я тебя, Жень». Он запирается в своей комнате. Ловит губами душную тишину. Кот вылизывает собственные яйца, закинув лапу за голову, потом отрывается и с видом деловым спрыгивает со стула, семенит к Жене. — Хорошо тебе, Тимофей, живётся. Сидишь себе, тебя кормят, спишь днями напролёт, ни о чем не волнуешься.. – Женя садится на корточки. Чешет кота за ухом, а тот смотрит - и кусает за руку. — Что ж ты, Тимофей, недружелюбный такой, а? – вздыхает. – А говорят, что коты тонко эмоции чувствуют. Врут, да? И я так думаю, Тимофей. Давай, иди отсюда, кормить не буду, – котяра пинком под зад летит в коридор. Молчит. Через минуту начинает орать под дверью. Женя - не слышит. Закрывается, тушуется. Замыкается в себе, возвращаясь под свет настольной лампы, стоящей, почему-то, на полу у кровати. Ложится, кутается в одеяло. Теплющее. Жене, почему-то, очень холодно. Всё. Закрылся. Ушел в себя. Мать сбегает из комнаты. Топает так, что просыпаются, наверное, даже соседи снизу. Щелкает - в туалет, и закрывается там. Её долго рвёт. Женю - вместе с ней, но это - на моральном. Он зарывается лицом в подушку, открывает рот. Не кричит, не хочет, но пытается вытолкнуть из горла плотный ком ваты, застрявший там и выходить не желающий. Мать всё еще рвёт; она кашляет, плачет, заходится истерикой, и Женя - вместе с ней. Щипает нос: это от матери, она со своими слезами заразная, болезненная, да настолько, что больно становится Жене. Он сжимает подушку, накрывает ей голову. Завтра в школу, на часах - двенадцать, а сон не идёт. Не хочет, тормозит на подходе и мнётся, будто ожидает приглашения. Его не приглашают. Он, кажется, сдаётся и уходит, но обещает вернуться. Темно. Лампа погасла - вырубился удлинитель или свет, а, может, просто Женя света уже не видит. Вылезает из-под подушки, смотрит в потолок. Смотрит.. и не видит даже собственного носа. В груди жжется и больно колется. Чешется и затекает всё тело. Воздуха - хоть отбавляй, но его недостаточно. Он царапает горло, легкие, рёбра, и Женя остаётся с ощущением, будто в нём этим воздухом пробили дыру. Сквозную. Мать выходит из туалета. Она медленно идет на кухню - у них тонкие стены, всё слышно. И думает, наверное, что Женя не слышит, как она всхлипывает, как долго ищет что-то в шкафчиках. Мама часто плачет. Тихо, в подушку, за закрытыми дверями, на балконе. Иногда - на плече у Жени, когда тот приходит вовремя. Он обкладывает её, истерящую, игрушками, сооружает пещеру, где никто не достанет, сидит с ней - долго, пока не успокоится - и говорит, что будет рядом. Что она - самое дорогое для него. Не врёт, не говорит, чтобы успокоить, потому что истерит сам, но внутри, под душераздирающий аккомпонимент внутреннего воя, родившегося еще летом - мама тогда попала в больницу. Брата, нерожденного, она не привезла. Зато привезла слёзы, и горе, и разлад в семье - отец снова ушел. Но можно ли его винить? Женя сам сказал ему: «Иди. Не мучайся. Не мучай маму, не мучай меня. Мы все устали, ты устал, и я не хочу больше видеть, как ты тихо её ненавидишь, а потом плачешься, как сильно её любишь.» Папа не виноват. Это он, Женя, виноватый во всех грехах. В том, что появился так внезапно, когда родителям было по восемнадцать, что заставил их повзрослеть слишком быстро. В том, что сказал отцу идти уже в третий раз. В том, что раньше мать ненавидел вместе с отцом. Он.. Он во всём виноват. Женя открывает глаза. Его трясёт, тянет в истерику, как у матери, но этот приступ проглатывает темнота. А вместе с истерикой - и Женю.