Он его (не) любит

      — Желание.       Кто бы подумал, что делать это даже спустя столько лет окажется так больно.

*

      — Нет?       Джеймс смотрит на него так, будто бы смысл слова теряется где-то по пути между ртом Гельмута и его ушами. Улыбка появляется сама по себе, даже когда Джеймс встаёт, подходит и смотрит прямо в глаза — протяни руку и можно будет коснуться его лица. Гельмут не тянет, не касается.       — Что значит "нет"?       Хочется рассмеяться, но смеяться глазам, в которых, он знает, дремлет неспокойным сном Зимний солдат — мало того, что опасно, но и с его стороны некрасиво. Гельмут, на самом деле, не боится. Джеймса бояться, бояться Солдата — глупо.       — Брось, Джеймс. Простое слово. Ты его знаешь.       — Знаю, — нижняя губа у Джеймса вздрагивает, и Гельмуту кажется, что ещё немного и у него от этого зрелища что-то внутри защемит. Что-то древнее, кажется, похороненное; то, что забылось и давно считается погибшим.       — Рассказать, что ещё я знаю? — продолжает тем временем Джеймс, и Гельмут не может прекратить смотреть на его губы, — что у тебя на спине сраный треугольник из родинок. Вот прямо между лопаток, которые у тебя торчат. Что лучше тебя никто не играет на пианино... Нет, нет, это был чёртов рояль. Огромный. Цвета слоновой кости. Ещё я знаю, что ты умеешь рисовать, и рисунки у тебя живые-живые. И это всё просто как факт. Старые файлы в памяти, как Сэм бы сказал. А вот откуда они там — я не знаю. Вообще не имею понятия.

*

      — Ржавый.       Там, за бронированным стеклом в металлической рамке, на него смотрел неверяще тот, кого он так упорно пытался узнать. Честно? Гельмуту было жаль, что всё приходилось делать вот так вот грязно и некрасиво, с кровью на своих и чужих руках. Честно? Он бы с удовольствием отыскал Солдата при других обстоятельствах.       Но ему пришлось работать с тем, что есть. Потому что детище Тони Старка убило его семью.

*

      Глаза Джеймса смотрят живо и так трепетно, что им отказывать — над собой издеваться. Гельмут ладонью упирается позади себя в столешницу и выдыхает шумно.       — Поэтому говори, Земо, иначе мы с тобой будем разговаривать уже в других тонах.       — Ты сам слышишь, что у тебя голос дрожит?       Джеймс осекается. Джеймс выглядит потерянным, стоит с приоткрытым ртом — и похож на котёнка, которого выбросили в картонной коробке под дождь, потому что утопить духу не хватило.       Протяни руку, прикоснись — а не выходит никак. Тогда, у Селби, всё это было фальшивым представлением потехи ради, а теперь, когда действовать впору искренне, суставы двигаться отказываются.       Гельмут Земо, привыкший делать то, что хочет, не может и шелохнуться. Потому что в его жизни осталось так мало настоящего, что теперь оно шокирует, обволакивает — и голову ему коротит, подбрасывая то, что стоило бы отложить на самую дальнюю и запылённую полку внутри собственного сознания. К вещам, к делам, к словам, которыми он не гордится.

*

      — Семнадцать.       Джеймс, тот, который точно ещё Джеймс, который Баки, он просил его остановиться. Он впечатал нервно голову в подголовник кресла, которое больше похоже на электрический стул, задышал тяжело и надрывно. Гельмут понимал, что код, выжженный на подкорке головного мозга электрическим током, приносил ему боль.       Только остановиться он уже не мог.

*

      — Знаешь, — Джеймсу с трудом, но удаётся перевести дыхание. Он фокусирует на лице напротив свой синий-синий взгляд, и Гельмута дрожь пробирает, — у меня в голове такая мешанина, что ты. Представить себе не можешь.       Снова запинается посреди фразы. Прямо как Солдат тогда. Где эта тонкая грань? Где заканчивается тот, кто зовёт себя Баки, и начинается био-оружие массового поражения, которое в своё время показалось Гельмуту просто потерявшимся ребёнком, у которого отняли детство?       Перед ним — опус магнум человеческой жестокости и негуманности. И у него предательски подрагивают длинные прямые ресницы.       — На самом деле, я представляю, Джеймс.       — Нет, — упрямится, ударяет металлическим кулаком по мраморной столешнице — в ушах встаёт звон и лязг. Руку он одёргивает неловко, будто бы ошарашенно, будто бы сам удивился, что только что сделал. Гельмут косит взгляд — трещина.       Он перебарывает себя и, наконец, его касается — руку на плечо укладывает.       — Джеймс.       — Каша. Бардак. Будто гранату подорвали, и она разметала всё. Своих воспоминаний нет, урывками только, а те, что остались. От него. Кошмары по ночам.

*

      — Рассвет.       Он то ли завыл, то ли зарычал — зверино. Не то пытался заглушить чужой голос, зачитывавший ненавистный код, не то ему стало больно уже физически. Рука, в которой Гельмут держал фонарик, дрогнула. Мазнул по страницам взгляд.       Перед глазами поплыло. Знакомым скрежетом занялся кулак из вибраниума.

*

      — И вот теперь, когда я начинаю что-то вспоминать, что-то. Человеческое. Ты мне в глаза — своё "нет".       — Потому что я не уверен, что тебе нужны именно эти воспоминания, Джеймс.       Джеймс смотрит ошалело, у него в глазах — жизнь горит, и Гельмут понимает, что забыл дышать, только тогда, когда голова начинает идти кругом.       — Почему ты решаешь, что мне нужно, а что нет?       — Потому что они связаны со мной, — пояснение звучит непривычно мягко. Гельмут даже сам удивляется, — потому что ты меня хочешь ненавидеть, потому что тебе так проще — и это оправдано. Я сделал тебе большое зло, хоть и, прости уж за дурацкий каламбур, не со зла.       — А зашто те брига? Как мне проще, как тяжелее? Почему это важно тебе?       Родная речь так сильно проезжается по слуху, что Гельмут на миг дар речи теряет.

*

      — Печь.       Браслет-фиксатор сдался практически моментально, Джеймс выдрал его, как говорится, "с мясом", а за ним и второй. Джеймс ли? Джеймс ли впечатал кулак в бронированное стекло с такой силой, что оно жалко-хрупко задребезжало? Где грань между ним и Солдатом? Вот здесь? Посреди проклятого кода?

*

      В глазах у Джеймса, Гельмут знает, дремлет неспокойным сном Зимний солдат и его позабытое сердце.       — Потому что я, Джеймс, тоже тебя помню. Я ведь говорил. Помню слишком хорошо, нездорово — спустя, ни много ни мало, двадцать два года, один из которых я провёл, ползая по твоим следам, а ещё шесть — в тюрьме. В которую мне придётся вернуться, мы оба это знаем. Ты хочешь что-то вспоминать о человеке, который вскоре из твоей жизни пропадёт насовсем?       Джеймс, кажется, с ответом тянуть и не думает:       — Хочу.

*

      — Девять.       Каждый удар, который едва ли выдерживала моментально показавшаяся хлипкой дверь, Гельмут чувствовал на себе тоже. Не на физическом уровне, на моральном, и знал, что каждый он заслужил.

*

      — Хочу, — повторяет Джеймс, цепляясь за плечи Гельмута обеими руками, — потому что у меня кроме них ничего нет.       — Тебе так только кажется, — его лицо так близко и так недосягаемо далеко, что от одной мысли об этом Гельмуту становится не по себе. Отвратительное ощущение.       — Как же я хочу тебя придушить, — Джеймс на миг задыхается, а потом Гельмут слышит то, чего не ждал совсем, ни под каким предлогом:       — Молим те, питам те. Желим да се сетим.       И что с ним делать? Внутри сжимается всё-всё, что ещё кажется Гельмуту живым.       — Да ли се већ сећате.

*

      — Добросердечный.       Закалённое стекло пошло трещинами. Сознание затягивала мысль о том, что Солдат, ещё, правда, не совсем Солдат, но уже точно не Баки и даже не Джеймс, без сожалений проломит несостоявшемуся куратору голову. Что ещё немного и вылетит дверь, и ничего уже не спасёт Гельмута от неминуемой смерти. Может, он мог бы сломать ему шею. Переломить в раз, быстро и сильно. Почти не больно.       В какой-то момент между ударами сердца эта безумная мысль показалась ему спасением.       Только умирать ему сейчас всё равно было нельзя. Слишком далеко зашёл, слишком много пролито крови — грязной и чистой.       Пройдена точка невозврата.

*

      — Стоит ли мне говорить о том, что тебе, вероятно, после станет только хуже?       — Я знаю, что мне станет лучше сейчас.

*

      — Возвращение на родину.       То, с какой методичностью металлический — теперь он знал, что рука у Солдата, у Джеймса, у Баки была из вибраниума — кулак врезался в стекло, точно молоток отбойный, гулом отдавалось в ушах. Гельмуту казалось, что даже он себя уже не слышит, а голос дрожал.       Он ускорился, задев взглядом схему на пожелтевшей от времени бумаге.

*

      — Ты не можешь этого знать.       — Прекрати мне зубы заговаривать, — Джеймс дыхание переводит, — мне нужно что-то упорядоченное. Что-то, на чём я смогу стоять, не боясь, что и оно уйдёт из-под ног. Что-то настоящее. Фундамент. Пускай оно из памяти Солдата, мне плевать — я хочу взять это и сделать моим. Я хочу это назад. Тебя назад. В полной мере. Не хочу мучиться, не хочу чувствовать, что схожу с ума. Хочу всё это настоящее — не просто знать, а помнить, откуда знаю. С тобой? Пускай. Плевать вообще. Я хочу знать, почему меня к твоей наглой роже тянет, а не просто постфактум. Не хочу, чтобы это казалось необоснованным и больным.       Гельмут молчит немного, а потом его лицо украшает по-настоящему добрая улыбка.       — Знаешь, я впервые слышу от тебя такое искреннее желание, а не привычную необходимость сделать что-то просто оттого, что нужно.

*

      — Один.       Вот и всё, подумал Гельмут.

*

      — И знаешь, что ещё?       — Что?       — Ты ни разу не запнулся.

*

      — Товарный вагон.       Вылетела, сдавшись, дверь. На него смотрел Зимний солдат.       Эти глаза Гельмут помнил, эти глаза ему снились ночь за ночью и не давали покоя столько лет, что и думать об этом теперь стыдно. Но теперь Гельмут в них смотрел и понимал, что не может под их взглядом даже вдохнуть, что уж и говорить о каком-то стыде.       Солдат не моргал и смотрел ровно. Гельмут почувствовал, как затряслись у него кончики пальцев.       — Солдат? — он выдохнул знакомое слово на русском, а потом на пробу спросил на заковийском:       — Ты готов? Я задаю вопросы — ты даёшь краткий отчёт.       Солдат и бровью не повёл, только медленно кивнул. Лицо его было мокрым от нервной испарины, пряди облепили небритые щёки. Он был бледен и выглядел болезненно. Из-за него.       Сердце в груди заколотилось так сильно, что сделалось больно. Гельмут, считая секунды, облизнул губы. Сейчас или никогда, да?       — Гельмут Земо.       Солдат сделал паузу, а потом головой качнул:       — Отрицательно.       Гельмут красную книжку со звездой перечитал от корки до корки, знал дату каждого обнуления, только что-то внутри всё равно нерационально совершенно отказывалось верить в то, что у Солдата его отняли насовсем.       — Заковия, две тысячи второй.       — Отрицательно.       Гельмут до боли закусил губу. Должно же быть хоть что-то, что могло послужить триггером. Хотя бы крохотная зацепка.       — Барон Генрих Земо.       Солдат ответил не сразу. Стиснулись до боли знакомо челюсти — будто бы Гельмут всё это видел вчера, а не четырнадцать лет назад.       — Барон Генрих Земо. Один объект, две тысячи пятый год, Заковия. Цель — ликвидация, задание было аннулировано и не осуществлено. Отмена.       Что-то внутри оборвалось. Гельмут почувствовал, как по спине градом покатился холодный пот.       — Земо.       У Солдата едва заметно вздрогнули брови.       — Поместье Земо, Заковия, близ Нови-Града. Четыре объекта и сопутствующие, две тысячи пятый год. Цель — ликвидация. Не осуществлена. Отмена.       — Гельмут Земо, — Гельмут услышал, как собственный голос дрогнул. Солдат сделал паузу опять, но ответ его остался прежним:       — Отрицательно.       Гельмут знал, что время у них кончалось так неумолимо быстро, что больше тянуть было нельзя. Его цель была выше и важнее собственных эгоистичных позывов, убегали секунды, но он всё равно попробовал — в последний раз:       — Заковия, две тысячи второй. Барон Гельмут Земо. Охрана. Протез. Boney M. Рисунок, точки, родинки, да хоть что-нибудь, Солдат!       Солдат молчал. Глаза его опустились куда-то на уровень ключиц Гельмута, он, будто бы старый компьютер, обрабатывавший запрос, был тих, и когда ответил, голос его прозвучал неестественно сипло:       — Отрицательно.       Отрицательно. Из груди вырвался сдавленный хрип. Нужно было время, но времени у них не было: был наряд спецназа, рвущийся к ним за полздания, и добрая половина отряда Мстителей во главе с Капитаном Америкой.       Гельмут неровным движением стёр со лба испарину и порывисто губ Солдата пальцами коснулся. Тот не отреагировал.       — Хорошо, Солдат. Слушай приказ.

*

      — Прости меня за это, Джеймс, — ладони обнимают лицо так нежно и жарко, что Баки бросает в дрожь. Он их помнит. Помнит, что обычно они, вообще-то, холодные, но Гельмут волнуется, Гельмуту не всё равно: и эта мысль внутри всё переворачивает, от неё дышать становится тяжелее, а в носу щиплет. Он не понимает, но понять так хочет, что уже не спорит, не говорит ничего, только смотрит в глаза. Ему всегда казалось, что карие глаза — самые невыразительные в своей темноте.       Как же он ошибался, а?       — За что?       Гельмут улыбается мягко и ви-но-ва-то, а потом он выдыхает тихо:       — За шоковую терапию. Ты мне сейчас не поможешь.       Джеймс всем телом вздрагивает.       — Что?       — Sputnik.

***

      — Имя.       — Моё? Забыл, что ли? — с улыбкой спросил Гельмут, подперев голову и локтём упираясь в подушку, — Гельмут Земо. Его надо мягко так произносить, потому что оно немецкое: Hel-mut. Друзья зовут меня Хель.       — Не забыл. Но ты не говорил. Сам.       Солдат немного повернул голову, и длинные пряди скользнули на лицо, закрывая его глаза. Выглядел он задумчивее, мрачнее обычного. До назначенной встречи с подкреплением из "Скорпиона" оставалось два часа. Тикали, напоминая о скоротечности этого времени, треснувшие карманные часы, лежавшие между тонких подушек.       — Хель. Друзья. Хочу запомнить. Но заберут.       Гельмут чуть брови приподнял и потянул руку, чтобы убрать с лица Солдата его волосы, но тот крепко его руку за запястье перехватил. Потянул к себе, уткнулся аккурат под ладонью носом. Притих.       — Ток. Больно. Холодно. Просыпаюсь — всё новое.

***

      — Здравствуй, Солдат.       Он медленно моргает, поднимает взгляд — прямо в глаза смотрит. Его лицо — всё ещё у Гельмута в ладонях. Колется несильно-приятно щетина.       У Солдата в пустых глазах проносится тень чего-то, похожего на узнавание. Вырваться не пытается, просто смотрит — и молчит. Солдат, который точно Солдат, который помнит две тысячи шестнадцатый, потому что были заморозки — но обнулений не было. Гельмут решает уточнить:       — Ты знаешь, кто я?       — Куратор. Живой. Эскадрон, Заковия, Земо. Что я должен сделать?       — А что ты хочешь сделать?       Солдат замирает. Гельмут чувствует, как под его чуткими пальцами напрягаются мышцы. Так знакомо, что хочется умереть прямо на месте, только лишь бы не выпускать, не переставать смотреть на него. Лицо, глаза, губы, боже, губы. Ему будто бы снова двадцать четыре.       Солдат молчит. Бегает мутный синий взгляд.       — Давай я тебе помогу, хорошо? — Гельмут чуть голову вбок клонит и кивает медленно, пытаясь этот взгляд поймать, — ты мне как-то говорил, что хочешь запомнить.       Солдат поджимает немного губы, выдыхает носом горячо — Гельмут кожей чувствует, и по рукам к плечам наверх бегут мурашки.       — Поэтому сейчас мы попробуем вспомнить. В прошлый раз у нас с тобой не получилось, мы слишком спешили, но теперь у нас с тобой всё время мира. Мне нужно, чтобы ты постарался — для себя и для Джеймса, чтобы вам обоим стало проще, стало легче. Заковия, две тысячи второй.       Солдат заметно напрягается и жмурит глаза. Видно, как пульсирует венка на виске, как коротко стриженные волосы слипаются от выступившей испарины.       — Отри-ца... — он прерывается и резко выдыхает — опять, — отрицательно.       — Заковия, — повторяет Гельмут настойчиво, — две тысячи второй. Барон Гельмут Земо. Охрана.       Тут Солдат вскидывается весь, плечи расправляет.       — Высочайший приоритет.       Гельмут чувствует, что ещё слово и у него поджилки затрясутся. Получается? Правда получается? Под ложечкой сосёт, не от страха — от восторга.       — Да. Заковия, две тысячи второй.       У Солдата сбивается дыхание, он цепляется пальцами за запястья Гельмута и голову низко наклоняет.       — Смотри на меня, Солдат. Заковия, две тысячи второй.       Солдат молчит и не двигается.       — Солдат, приказ. Смотри. Заковия, две тысячи второй.       В какие-то доли секунды он вжимает его в столешницу так сильно, что это почти больно. Лицо его — у Гельмута в изгибе шеи, руки крепко сжимают поясницу, а голос дрожит:       — Сам себе прикажи, Хель.