Давай сбежим?

Обман. Всё один большой обман. Всё точно не по-настоящему — я сам себе это говорю. Утверждаю, убеждаю и, вместе с тем, пытаюсь отвернуться и не смотреть. И вперёд, и внутрь, в себя. Впереди темно, внутри, напротив, пожар. Алое всё, будто пожираемое всполохами. Жадными, голодными и бесплотными. Пустыми и не обжигающими. Всё равно страшными. Не настоящими. Я знаю, что не настоящими. Я закрываю глаза. Плавлюсь в огне, которого на самом деле нет. Плавлюсь, горю, ощущаю, как трескаются мои кости. По одной и одновременно все разом. Единичный звонкий треск, тут же ему вторит ещё двести семь. И после — в прах. Уловка, обман, притворство. Извращённая игра, в которую с собой играю я. Я сам. Играю не каждый день, но довольно часто. Иногда просыпаюсь от того, что становится невыносимо жарко, и подолгу плавлюсь, лёжа в собственной кровати и гадая, умираю или снова только кажется. Чудится, видится сонный бред. Иногда я прошу себя перестать. Иногда это помогает, ненадолго. Пламя гаснет. Становится спокойно, тихо, холодно. Становится так, будто у края бескрайнего. Моря или озера. Конечно, и то, и другое имеет край. Но я могу представлять. Я могу… — Не имеет края, — повторяю чуть слышно, одними губами. Утверждаю и гляжу в потолок своей комнаты. В белый, недавно покрашенный обычной известью потолок. В крупинках, выбоинах и с большим желтым пятном в правом углу. В том, что ближний ко мне. В том, что около письменного стола. Хорошо, что ни компьютера, ни ноутбука. Только учебники притопило. Хорошо, что… — Не спишь опять? Улыбаюсь в полумрак и натягиваю одеяло повыше. — Не сплю, — покладисто соглашаюсь с шероховатым, будто бы вечно недовольным голосом, обладатель которого появляется на подоконнике порой внезапнее, чем внутри вспыхивает пламя. — А ты? Вопрос глупый, но мне хочется вернуть фразу. Мне хочется сказать ему что-нибудь. Что-нибудь что не «привет», не «карниз когда-нибудь обвалится и ты вместе с ним», не скучное «доброй ночи». Мне хочется, чтобы он фыркнул и закатил глаза. Так и делает. Тут же скрипит оконная рама, на которую он облокотился. Невольно поворачиваюсь направо, бросаю быстрый взгляд на соседнюю кровать, убеждаюсь, что там всё тихо — одеяло вздымается накинутым на плечи белым холмом, и снова поправляю своё. Кончиками пальцев. — Давай сбежим? — вдруг предлагает Олег, и я выгибаю шею, чтобы посмотреть на него. Мысль о том, что можно повернуться или сесть, почему-то не приходит мне в голову. Только выгибаться и упираться в подушку затылком. Только так — видеть его перевёрнутым силуэтом, подсвеченным выкатившейся на небо луной, почти без черт. Только локти, всклокоченные волосы и края широкой футболки. Одной ногой упирается в раму, вторую свешивает вниз, на улицу. Его комната через четыре от моей. Мог бы и по коридору пройти. Мог бы, да только ходит по карнизу. Ходит нарочно только так после того, как я сказал, что это заставляет меня бояться. Нарочно, чтобы посмеяться надо мной немного. Жаль, что это только на лето. Не позволю ему залезть туда осенью. Не на скользкую от дождя полосу. Ни за что. — Что ты сказал? — переспрашиваю шёпотом, и Олег, его размытый, подсвеченный тусклым светом силуэт, нервно двигает рукой. Отмахивается от чего-то невидимого. Ему будто и холодно, и бесит всё одновременно. — Сбежим давай, говорю. Бурчит уже. Голос ниже, да и поза другая, более напряжённая. Продолжаю смотреть на него так, на перевёрнутого. Жду, пока голова не заболит, или он не одёрнет. В этот раз почему-то молчит. — Куда? — спрашиваю одними губами, и он вздрагивает снова. Или, может, пытается избавиться от чего-то, будто лежит у него что-то на плече. Во мраке трудно понять. Особенно если глядеть наоборот. — Я не знаю. Даже так. Значит, в никуда. Значит, не знает сам. Могу ли отказаться? — Давай, — отвечаю и перекатываюсь на бок. Шея затекает предательски быстро, долго быть вверх тормашками не могу. Она уже ноет и приходится действовать: сначала щекой к подушке, потом толкнуться от простыни рукой. Сесть и посмотреть нормально. В упор. Олег смотрит тоже. Кажется, что у него белки глаз горят, что абсолютно невозможно в темноте. Кажется, что бликуют или ловят свет, которого попросту нет в комнате. Спиной к лунному, выключен весь электрический… Осторожно спускаю ноги на пол, стараюсь подняться так, чтобы не скрипнула кровать, и по приятно-прохладному деревянному полу, босиком, шлёпаю до окна. Замираю около подоконника. Он так и сидит полубоком. — Давай сбежим? — повторяет одними губами, когда я, будто бы невзначай, касаюсь пальцами его колена и тут же одёргиваю их назад, пристраивая рядом, на залитый белой краской край. Медленно киваю, так же, как и он, дублируя все свои согласия, и Олег будто успокаивается. Становится не таким колючим. Расслабляет спину. Улыбается, приподняв уголки губ, и молча сжимает моё плечо ладонью. Ничего не говорит больше и уходит через пару минут. Через дверь и босыми ногами по коридору. Остаюсь один, если не считать спящего рядом соседа по комнате. Остаюсь один — только тот Я, которому хорошо в темноте. Которому хорошо без алого и всполохов. Только я… Когда-нибудь обязательно сбежим. *** — Давай сбежим? — вдруг, толкнув меня в бок, шепчет не очень трезвый, колющий щетиной моё ухо Олег, и я невольно округляю глаза. Пальцы сами против воли вцепляются в пластиковый стакан, который я тискаю и мну в руках уже больше часа, но никак не могу допить. Что-то сладкое плещется от гибкой стенки до стенки. Приторное и тёплое. Уже не шипучее. Ставшее противным. Что-то, что, выдохнув, я легко оставляю на подлокотнике кресла с деревянной вставкой и, неловко пряча руки в карманы расстёгнутой кофты, оборачиваюсь назад. Олег отступает, прячется в тени, улыбается оттуда, сверкая глазами, и я понимаю, что он-то как раз выдул уже не один стакан. Ему весело. Настолько, что стены тесной обшарпанной квартиры одного из его сокурсников больше не вмещают это веселье. Потолки высокие, но всё равно давят. Пространства много, но не хватает. Кругом столько лиц, делись себе впечатлениями, но это же Волков. Ему нужно на воздух. Что же, значит, мне тоже нужно. Уходим, как и положено, через коридор. Уходим молча, не прощаясь и не зная, вернёмся ли, перепрыгивая через две ступеньки, и если Олег впереди, то я торможу внизу, чтобы покрепче затянуть шнурки. Заправить их внутрь кроссовок. Выбегаю, толчком распахнув старую тяжелую дверь, и замираю на месте, проехав подошвами по асфальту. Не понимаю, куда он делся. Секундный разрыв, а сбежал. Скрылся во дворе-колодце. Кручу головой, топчусь на месте, вглядываясь в абсолютно одинаковые серые стены и пустые спящие окна первых этажей, и теряюсь. Отхожу от двери, снова кручусь, понимая, что так и парадную, из которой вынырнул, потеряю, и замираю в замешательстве. Все переулки, эти тёмные промежутки между домами, кажутся одинаковыми. Одинаково тёмными. Одинаково пустыми. Позвать и найти самому хочется примерно поровну. Хочется не вскрикнуть, когда хватает за локоть, каким-то неведомым образом подкравшись со спины, и не выдохнуть тут же, когда засмеётся. Хочется, только уже сделано. — Придурок, — выкручиваюсь, отступаю на два шага назад и толкаю его в плечо кулаком. Медленно и слабо. Тихо радуясь тому, что он так быстро нашёлся. Толкаю, отступаю назад, но мою руку никто не отпускает. Так и держит, продолжая ухмыляться. И глупая улыбка передаётся и мне. Налипает на губы. На улице май. На улице почти что лето, но типичное, питерское, а он в одной серой футболке. — Придурок… — повторяю уже тише, одними губами, и он улыбается шире. Отпускает мой локоть и цепко хватается уже за запястье. Разворачивается и шагает вперёд, ныряя в одну из тихих предрассветных подворотен. Буксирует меня за собой, и я не сопротивляюсь. Послушно переставляю ноги и только поправляю рукав кофты, чтобы держался не за неё. Задираю манжет повыше, выдёргивая его из-под горячих даже в сыроватой прохладе пальцев, и мы просто идём. Куда-то. Дальше. Из двора во двор. От качелей до чьего-то вросшего в невысокую стену четырехэтажки гаража. От жигуля со снятыми колёсами и разбитым лобовым до опечатанного полицией места преступления, которое мы обходим чуть ли не прижавшись лопатками к стене каменной арки. Чтобы ничего не коснуться. Не оставить своих отпечатков. Мне это кажется страшно важным. Олег только подшучивает и заявляет, что менты просто забыли снять свои ленты. А может быть, это и вовсе киношный реквизит. Не спорю с ним, но и внутрь влезть не даю. Он говорит, что я зануда, и больше не держит за запястье. Закидывает ладонь на моё плечо. Сырость почему-то начинает скапливаться в лёгких и мешает дышать. И это странно, потому что по всем физическим законам должно быть наоборот. Это странно, потому что… Просто странно. Без объяснений. Вроде бы просто гуляем. Вроде бы ничего такого, а ощущение, будто на хвосте адские гончие. Будто на хвосте пламень. Почти бегом от него. Почти бегом. Это и странно, и, вместе с тем, нет. Это так классно, что дыхание перехватывает. Выбираемся наконец к проспекту, перебегаем через дорогу прямо перед чёрной, несущейся в никуда тачкой и тут же скрываемся в бесконечной череде переулков уже по другую сторону. Для чего и зачем, не знаю. Олег, я уверен, тоже. Его просто тащит куда-то вперед, и он тянет меня за собой. То за руку, то за плечи, то за край расстёгнутой кофты. За что выйдет уцепиться. И мне это так нравится, что ноги не слушаются. Они то и дело цепляются друг за друга, то носками кроссовок, то коленками. Ноги будто не мои, а приставленные от чужого тела. Неужели это так в голову дало? Неужели это сладкая жижа в стакане, которую я и не допил, виновата? Конечно же, она. Что ещё? Снова арка. Снова потёмки. Густые тени, серый камень, остатки не просыхающих луж под ногами. В воздухе запах сырости. Запах сигаретного дыма. Запах чего-то еще. Тоже с примесью дыма. Пытаюсь разобрать, а Олег останавливается отдышаться. Сгибается напополам и опирается ладонями о свои ноги, глядит на меня снизу вверх. Как-то странно и даже чуть сбоку. Совсем не пьяно. Глаза будто блестят больше обычного. Заинтересованно и ненормально. Улыбаюсь в ответ и явно невпопад пожимаю плечами. Неловко, но не прятаться же. Некуда, да и не хочется. Улыбаюсь ему, а он выпрямляется и шагает вперед. Я от него, он ко мне. Я к противоположной стене арки, почти влетаю в неё лопатками, прижимаюсь к камню, ощущая, как обжигает холод через два тонких слоя ткани, а он… А он уже рядом. Ладонями по моим плечам. И так страшно. Вдруг одумается и отступит. Я не хочу, не хочу, не хочу, чтобы отступал. Я не хочу, не хочу, не… И боюсь схватить и удержать. Боюсь вцепиться в его руки или плечи. Боюсь до появившейся дрожи в кончиках пальцах. Боюсь так, что вот-вот начнут стучать зубы. Я — молекула вируса неуверенности, он — Волков. Он мой единственный. Друг. — Давай… — повторяет то же самое, что и до этого. Повторяет начало ставшей кодовой фразы и вдруг толкает меня в мой висок своим. Толкает, закрывает глаза, так и замирает рядом, привалившись к моей голове. — Сбежим, — заканчиваю дрожащим голосом вместо него и ощущаю, как прикасается к моей челюсти. Чувствую, как еë царапает его брутальная колючая щетина, которую он почему-то не желает убирать, щекочет моя же длинная челка, и снова вздрагиваю. Очень заметно и глупо. Тоже очень. Вздрагиваю, чуть ли не ойкаю, и так шумно втягиваю в себя воздух, что уже не холодно, а жарко. От того, что вспыхнуло всё лицо. И шея, и уши. Ощущаю себя неловким идиотом, который не знает, куда себя девать. Ладони, локти, подрагивающую нижнюю челюсть — вот это всё. Всё, что Я. А Олег и не парится. Олег странно медлит, нарочно задерживаясь рядом так долго, что и не спишешь на то, что случайно, и каждая новая секунда уже обязывает. Либо вперёд, либо назад, к бессмысленному бегу по переулкам. Либо назад, либо набраться уже чего-то того, что заставляет его колени не дрожать, и находиться рядом просто так, без мандража и пустых колебаний. Выдыхает, будто скребёт подушечками пальцев по каменной кладке арки, собирается отступить. Хватаюсь за него и не отпускаю. Наматываю ворот футболки на кулак и второй рукой цепляюсь за бок. Сначала делаю, а потом понимаю. Слишком быстро для того, чтобы испугаться до, а не уже после. Он шевельнулся, чтобы отступить, но остался на месте. Уперся ладонью в камень чуть выше моего плеча. И опять словно пьяный. Как если бы не успел протрезветь за этот забег. Он молчит, я держу, и где-то, будто за незримой границей, в другом мире, носятся машины. И далеко, и близко. Набраться смелости и посмотреть вверх страшнее, чем в последний момент выскочить из-под колёс. Набраться смелости и глянуть в глаза, не отвести сразу же, многого стоит. По крайней мере, для меня. Олег всё наблюдает. Будто выжидает. И руки мои там же, где были, они ему будто совсем не мешают, не парят. Даже пальцы, оттягивающие воротник и давящие костяшками на его грудь. Наверное, нужно что-нибудь сказать, отшутиться, ляпнуть какую-нибудь ерунду, но в голове нет ничего. Темнота. Ни единой мысли. Темнота, которая расцветает, распадается на тысячи оттенков, от жёлтого до багрового, когда он подаётся вперед ещё немного и замирает в миллиметрах. Я вижу его ресницы, ощущаю, как моргает. Я готов скатиться вниз, на мокрый асфальт, когда не то чудится, не то действительно происходит. Прикасается. Губами к моим губам. Сухими, приоткрытыми, будто просто так. Едва и никак на вкус. Физически почти ничего не почувствовал. А внутри… Горим. Внутри ворочается нечто такое, что придаёт уверенности, пихает вперёд и крепче сжимает мою руку на чужом воротнике. Крепче и рывком, от которого затрещала тонкая ткань. Больше не страшно. Это будто прыжок с разбега. Податься всем телом навстречу, ударить головой по чужому виску, почувствовать, как сковало запястье уже его пальцами и потеряться. Колоться об его щетину в переулке кажется очень правильным. Кусать за губы и нарочно сжимать зубы так, чтобы тянуло на большее, чем робкие заигрывания. Делаю шаг вперёд, а Волков пихает меня назад. Толкает коленом в бедро, спиной упирает в фактурную, с ощущающимся краем каждого камня под лопаткой, кладку. Одной рукой так и стискивает моё запястье, второй хватается за мой капюшон. Держит его, почти сразу же выпускает и уводит ладонь вниз, за край расстёгнутой кофты. Оставляет пальцы на моих ребрах и больше не ждёт. Ни того, что решусь, ни того, что, возможно, передумаю. Дышим абсолютно не в такт, сталкиваемся губами, никак не могу приноровиться, чтобы не толкать своим языком его. Никак не выходит поддаться, углубить этот недопоцелуй, и он отпускает мою руку. Тут же пугаюсь, что отступит, а он хватает меня за затылок и тащит ещё ближе. Так, чтобы не уйти. Чтобы назад нельзя было вообще. Ни глянуть на него, ни отдышаться. Кончиком носа прижат к его скуле, на языке привкус той газированной дряни из пластика и чего-то ещё, потяжелее. Чего-то с сорока оборотами. Оказывается, сложно дышать только носом. Оказывается, если сцепить свой язык с чужим, то после не оторваться. Хочется снова и снова. Касаться. Хочется оставаться настолько близко, насколько это вообще возможно, и ещё, и ещё, ещё… Чтобы держал так дальше. Чтобы укусил за кончик языка снова, чтобы… Выдыхает и отстраняется. Широким шагом назад. Отступает, а я, ощутив себя брошенным, тут же тянусь следом. Неосознанно и с приоткрытым ртом. Я всё ещё держу руку вытянутой. Всё ещё чувствую ткань под кончиками пальцев. Замираю и, опустив голову, ощущаю, как начинаю мерзнуть. Весь в противных мурашках. И спина стала липкой. Замираю, и сердце словно отказывается биться, пока смотрю на носки своих кроссовок и старательно фокусируюсь только на черноте внутри. Заставляю себя не думать. Ни о чём вообще. Не думаю, чтобы не начать кричать. Ещё не уверен, но кажется то, что подкрадывается ко мне, это осознание. И следующий за ним ужас. А что, если сейчас он пошлет меня и никогда больше не заговорит? Что, если Олег… Шаркая на весь переулок, он возвращается назад и молча поднимает мой подбородок вверх. Заглядывает в глаза, будто проверяя, не расширены ли зрачки, как после удара по затылку и, должно быть, остаётся удовлетворен. Только брови хмурит немного, но учитывая тонкую, абсолютно безмятежную улыбку, это ничего. Не заморачивается. Тут же, будто бы ничего не бывало, хлопает меня по плечу и тащит дальше, в следующий пустой двор. Останавливаемся спустя десять минут и две арки. *** — Давай сбежим? Я не сразу решился. Впервые предлагаю первый. Впервые произношу это своими губами и тут же замираю. Вслушиваюсь в тишину: послышится ли ответ или только далекое эхо, порождённое шагами неторопливо прогуливающегося по коридору охранника? Вслушиваюсь и ничего. Только мерные удары подошв о плитку. Дальше, дальше, дальше… Исчезают. Выдыхаю, смыкаю веки и, облизнув губы, справившись с этим досадным провалом, пробую ещё раз: — Давай сбежим? — уже тише и тут же сжавшись, насколько позволяют мягкие наручники и путы на ногах. Потому что слышит другой. Слышу Я и пламя, оно разгорается жарче, внутри. Пламя, что так и рвётся наружу. Белые стены и решётки на окнах не помеха для огня. Не мешают шепоткам забираться в мою голову и превращать её содержимое в месиво. Раз за разом. Круг за кругом моей преисподней. Ночью тихо. Ночью слышно, как ленивые волны разбиваются о камень. Ночью слышно больше, чем днём. Ночью куда хуже, чем днём. Днём оно прячется, ночью я этому полностью отдан. Ударяюсь затылком о жёсткую низкую подушку и выгибаю шею, чтобы глянуть на зарешеченное окно. Моего безумия не хватает на то, чтобы заставить себя увидеть в нём хоть какой-нибудь силуэт. Стискиваю пальцы в кулаки. — Давай сбежим?...