dormiens stella

Миры тоже могут умирать, подобно людям. Люмин с братом узнали это, прочувствовали на себе болью и отчаянием — в первый раз, и смиренной беспомощностью — в последующие. Всё начинается с маленьких, почти незаметных изменений. Немного тяжелее дышать. Немного медленнее восстанавливаются ресурсы мира. Немного слабее — буквально на доли и доли процента — его жители. Всё начинается с малого, незаметного, и длится также: медленно, незаметно. Чтобы в какой-то момент сорваться лавиной с горной вершины, и не удержать, не остановить, и не поможет ни бессмертие, ни помощь богов, ни собственная сила, которая будет в последний момент выкидывать тебя в новый мир, пока не научишься смиряться и уходить заранее. Итэр научился раньше. Люмин — позже, дольше сопротивляясь, дольше пытаясь помочь, замедлить процесс, дольше изучая и ища любые возможные выходы. В пространстве Междумирья неизменно царит холод, пробирающий до костей и в первые мгновения судорогой сводящий мышцы. — Итэр? — негромко зовёт Люмин. Звонкий голос эхом уносится в даль и не возвращается. Брат не отзывается. …На другом конце их связи — молчание и такая же холодная неизвестность, что и вокруг. Нет. Нет-нет-нет! Жуткая мысль окатывает холодной водой. Этого не могло произойти! Куда бы они раньше не попадали, они н и к о г д а не расставались, они оставались неразлучны и неразделимы. И это могла изменить только смерть, но Итэр просто не мог умереть. Она бы помнила. Она бы чувствовала. Кончики прядей вспыхивают золотистым светом, и Люмин бежит наугад по коридору из отражающихся тем же светом путеводных звёзд, спотыкаясь и с трудом удерживаясь на ногах. Бежать легко, и каждый шаг иррационально подбрасывает Путешественницу одновременно вверх и в тридцать семь сторон, словно девочку из старой человеческой книжки. — Снова играете со мной, госпожа ночь? — шепчет Люмин, наконец понимая. И останавливается, открывая глаза. Громкий шорох с её стороны, резкое движение, сдавленный вздох — и Дилюк рядом мгновенно вскидывается, просыпаясь, устремляет на Люмин невыразительный взгляд, в котором девушка привычно читает волнение. — Всё в порядке? — интересуется хриплым спросонья голосом. — Спи, — отзывается Люмин, подползая к нему с того края кровати, куда откатилась во сне. От Дилюка, словно в противовес космическому холоду воспоминаний, веет почти ощутимым жаром. Люмин нежится в этом огне, отогреваясь, благодарно трётся об чужую грудь, когда мужчина обнимает её за плечи, притягивая чуть ближе. Размеренное дыхание в тишине убаюкивает, но они словно играют в игру кто дольше продержится. Люмин чувствуется на себе обеспокоенный взгляд из-под густых алых ресниц и со смешком повторяет: — Спи. Всё со мной в порядке. Будет, если ты обнимешь меня покрепче и, желательно, обеими руками, — закидывает ногу ему на бедро, бесстыдно прижимаясь. Дилюк улыбается самыми уголками губ и целует девушку куда-то в макушку, невпопад замечая: — У тебя глаза в темноте светятся. — А у тебя они периодически горят, и не только в темноте, — смеётся Люмин, лениво щурясь. Глаза у неё действительно светятся — золотым, как у каждой уважающей себя звезды. Миры могут умирать.

Миры могут рождаться.

Но Путешественники продолжат бродить меж них, пока есть стимул и те, ради кого можно раз за разом прорываться сквозь завесу мироздания.