— знаешь, кто это будет?

— Значит, следующую жертву должны ненавидеть практически… все? — Дима разводит руки в сторону и пожимает плечами, делая очередной «гениальный» вывод. Ему до сих пор не верится, что он стажируется у одного из лучших полицейских города, искреннее верит, что за такое короткое время они стали напарниками, а может даже чем-то большим. Например, друзьями. Другого объяснения почему Дубин стоит посреди квартиры Грома, жующего принесённую им шаверму, рассматривает рисунки и вырезки газет, приклеенные на окна, у Димы просто-напросто нет. На несколько мгновений погрузившись в себя, стажёр думает, что когда-нибудь наступит тот самый момент, когда он сможет открыто, точнее наедине прямо в лицо рассказать о своих чувствах. Иногда ему кажется, что момент уже упущен, или же наоборот вот-вот настанет. Его так банально бросает то в жар, то в холод, будто он перечитал кучу бульварных с натянутым сюжетом романов. Дима поднимает свой взгляд и улыбается Грому. Не изменяя выражение своего лица, Игорь переходит из одного угла комнаты в другой. Голос его до привычного твёрдый, как и положено полицейскому, только вот интонация грубая, будто он совершенно не рад разгадке, к которой подошёл его стажёр. — Знаешь, кто это будет? Дубин молчит. Молчит и непонимающе смотрит, хотя в его голове уже складывается радостная картина: он догадался, Игорь ответил, вот они уже поймали Чумного доктора и избавили город ото зла. Вместе. Но Гром мнётся на месте, отводит взгляд и, кажется, выглядит злее обычного. Своими тонкими и неуклюжими пальцами Дима, приподняв очки, чешет переносицу. Со стороны выглядит маленьким смешным котёнком, который крохотной лапкой бьёт себя по мордочке. Его никто и никогда не воспринимает всерьёз. — Ты, — поджав губы, Дубин робко поднимает глаза и видит Грома, который в любой момент готов рассмеяться прямо ему в лицо. «Ты» перекатывается в горле сухим комом, не давая нормально дышать. Стажёр принимает это за правду. Ему невольно вспоминается прошлое. Диму не любили с самого детства. Всегда презирали, унижали и даже били; с ним не дружили, лишь изредка девочки в школе подходили к нему, мигая ярко накрашенными глазками, и выпрашивали ответы на контрольные. Они ласково проводили пальчиками от запястья до локтевого сгиба, а Дима, очарованный милыми улыбками, не успевал и слова сказать, как его листок уже ускользал из рук к новым хозяевам. Ускользал и не возвращался. До конца контрольной оставалось меньше десяти минут. Обманутый Дубин просто смотрел в окно и готовился выслушивать учительские нотации о своей безалаберности и порицания за плохие оценки. — Ты сам виноват, Димочка, — приторно ласковый голос учительницы исчез за дверью. В коридоре было пусто. В какой-то момент он устал обижаться. Эмоционально выгорев до самых рёбер, Дима медленно шёл по узким улицам, шаркая ногами; в старых наушниках играл грустный рэп со смыслом, а изнутри всё ещё что-то билось, кололо и просилось наружу. Дубин закрывал глаза, каждый раз, качаясь на качелях на пустой детской площадке, и всегда надеялся раскачаться как можно сильнее, чтобы дотянуться до самого солнца. Однажды Дима проболтался о своей мечте, о том, что он хочет стать полицейским и ловить преступников, истребляя зло. Ему хотелось принести в этот грязный и ничтожный мир что-то своё. Чистое, нетронутое и по-детски наивное. То, что могло бы помочь городу засиять невинностью и праведностью. Многие удивлялись: откуда в нём такая тяга к справедливости? Удивлялись, делая вид, будто бы не помнили, как несколько дней назад сами смеялись над ним, толкая мальчишку по кругу. Добавляли: «у него ничего не выйдет». Разворачиваясь, плевали в след и уходили по своим делам, исчезая за ближайшим поворотом. Дубин ничего не отвечал. Продолжал смотреть на Фемиду, тянул руки вверх, касаясь гипса, и всё надеялся, что когда-нибудь он поможет ей снять эту повязку и опустить весы, что когда-нибудь он покажет служительнице закона новый и прекрасный мир. — Кем ты себя возомнил? — над ним снова смеялись парни из соседних домов, кидая ему под ноги тлеющие бычки. Потом Дима вырос, поступил в институт, выучился, но всё также носил прямоугольные очки, поправляя их на носу. Выучился на отлично, закончил с красным дипломом и рискнул подать прошение на распределение в северную столицу. Ему повезло — взяли. И тогда Дубину показалось, что жизнь стала налаживаться, попав на белую полосу. Практику ему поставили в главном управлении полиции города, обещали поставить под крыло опытного сотрудника и в общем-то своё обещание сдержали. Его приставили к Игорю Грому. К тому самому полицейскому, о котором в камерах среди заключённых едва ли не легенды ходили. По началу с ним было тяжело. Гром не желал видеть возле себя вечно крутящихся и мешающих помощников, поэтому пытался отпугнуть стажёра своим ужасным характером. Но Дима не сдавался. Таскал кофе, писал вместо него муторные отчёты о героических поисках пропавших холодильников, расписывал очень подробно, будто это дело имело место быть в реальной жизни, делал быстрые наброски со слов да такие, что майор потом вырывал их из скетчбука и вкладывал в дело. Дубин хотел и пытался подружиться, но хлюпкий мост рухнул после очередного «ты». Это был удар ниже пояса, которым Гром воспользовался, потому что считал, что, если жизнь даёт даже маленький шанс, не стоит им пренебрегать. Протяжное «напааарник» — насмешка. И трясущийся около лица кулак вызывает только чувство тревоги и страха. А кучка измятых бумажных купюр — попытка откупиться от надоедливого стажёра, проявляющего слишком странный и подозрительный интерес к своему начальнику. Разрешение допить остывший кофе, как подзатыльник провинившемуся хулигану… Игорю всё это кажется затянувшейся и неудачной шуткой. Он выставляет стажёра за дверь, говоря, что его пять минут кончились. Ему кажется, что Дубин всё понимает и никогда не обидится на него, просто лишь потому, что Гром старше и по возрасту, и по званию, и по чему-нибудь ещё, которое Игорь обязательно выдумает. Майор подходит к окну и, позволяя себе минутную слабость, любуется затягивающимися над Петербургом тучами. Шмыгая носом, Дима трёт глаза, по-прежнему считая, что не заслуживает любви. И однажды он приходит к выводу: пора прекратить играть на стороне добра. Пришло время перемен…