февральское

      Эрвин после смен падает в кровать, выжатый, как лимон, мозг отключается, едва ухо коснется подушки, и спит так крепко, что хоть пожар, хоть потоп. Мама пришла, думает он, когда слышит, как захлопывается дверь в квартиру, сейчас поставит чайник и будет мыть посуду — и с кухни действительно доносится грохот. Эрвин натягивает одеяло, зарывается носом в подушку, когда мозг пронзает осознанием, что ему двадцать восемь, и он живет один.       Сон как рукой снимает. Страха нет — когда практически каждый день голыми руками крутишь наркоманов и шизофреников, и в тебе сто восемьдесят сантиметров мышц и самообладания, высшее психиатрическое образование и три часа сна после суток, мозг не способен испытывать ужас. Разве что любопытство с легкой примесью злости: кого, мать его за ногу, может принести в такой час в чужую квартиру?       Эрвин надевает домашние треники, валяющиеся у кровати, быстро нашаривает мягкие тапочки — пол холоднющий — и направляется на кухню, с которой доносится плеск воды. Справа от двери, у раковины стоит щуплого вида паренек, моющий руки. Его спокойное лицо кажется Эрвину смутно знакомым.       — Добрый вечер, — говорит он первое, что приходит в сонную голову. — Точнее, доброй ночи.       Мозг подкидывает ему мысль, что это какой-то странный вор, решивший спустить ему воду, чтобы потом счет за коммуналку пришел еще внушительнее. Развелось мошенников…       — Здрасьте, — отвечает незнакомец, тут же переходит «на ты», — у тебя перекись есть?       Только теперь Эрвин замечает, что с бледных пальцев юноши стекают розовые капли. Он кивает и, не поворачиваясь к тому спиной, чтобы не упускать из виду — рабочая привычка, — открывает кухонный шкафчик, в котором стоит аптечка.       — Этот сукин сын откинулся и решил меня из квартиры выжить, блять, — шипит незнакомец, изучая порез на руке, — алкаш ебаный.       — Не понимаю, о чем вы говорите, — признается Эрвин, — но могу посмотреть вашу рану. Я в какой-то мере врач.       Юноша смотрит на него так, что Эрвин на секунду забывает, что это его квартира, а не этого странного паренька.       — Не выкай мне, ради Христа, — закатывает тот глаза и протягивает мокрую ладонь. — Я Леви, сосед твой. Из сорок третьей.       Эрвин вспоминает, что пару раз он пересекался с юношей на лестничной клетке, когда он возвращался с работы, а Леви курил, глядя сквозь мутное стекло на улицу и стряхивая пепел в жестяную банку из-под растворимого кофе.       — Эрвин. Очень приятно, — он щедро поливает глубокий порез на ладони перекисью, и юноша шипит и слегка морщится.       — У тебя родители приколисты, что ли?       Эрвин не обижается — привык к реакции на свое имя — и принимается бинтовать рану.       — Меня назвали в честь дедушки, а он был наполовину американцем. Да и с фамилией моей русские имена не сочетаются. Расскажи лучше, что произошло и как ты тут оказался. Может, скорую или полицию вызвать?       Леви закатывает глаза.       — У тебя сигареты есть? — отвечает он, взгляд его падает на пачку винстона, лежащую на подоконнике. — После такого, блять, надо сначала покурить.       Эрвин открывает форточку и включает вытяжку над плитой, вслед за Леви вытаскивает сигарету из пачки, закуривает, давая волю дурной привычке. Сна не осталось ни в одном глазу, и, пока юноша делает несколько глубоких затяжек, он вспоминает, что вчера вечером выносил мусор, а на обратной дороге решил полистать тиндер, и, свайпая практически всех парней влево, он, видимо, забыл запереть дверь.       — Короче, — наконец придя в себя, начинает Леви, — я вообще квартиру тут снимал неподалеку, но ее решили продать, и я решил перекантоваться у матери, пока новую ищу. А тут, как назло, дядька мой, козел старый, откинулся с зоны. Меня он на дух не переносит, а как напьется — особенно.       Он делает еще одну глубокую затяжку, тушит окурок в подставленном стакане, и тянется за следующей сигаретой.       — И вот эта скотина нажралась и решила покидать в меня ножи. Попал, как видишь. Ну и я понял, что, если я не уберусь сейчас из квартиры, он еще раз попадет. Так что я выскочил в коридор, думал на улицу идти или в подъезд, все-таки, не май месяц, оперся на твою дверь, а она открылась. Ну и я подумал, что это мой шанс не мерзнуть до утра во дворе.       — Может все-таки полицию? — осторожно предлагает Эрвин.       — Не смеши, — фыркает в ответ Леви, — они пока приедут, эта паскуда уже протрезвеет и скажет, что я сам порезался, а мать будет его покрывать, потому что «ну Леви, он же не со зла, а его иначе снова закро-о-оют».       Он поворачивается и сплевывает в раковину.       — Я помою, — заверяет, — у тебя тут все равно срач. Этот мудак в меня кинул ножом, я его ладонью отбил, а рукоять мне по челюсти заехала. Зуб шатается.       Эрвин не знает, как на это реагировать. Если так подумать, юноша весьма симпатичен и его грубоватая манера общения до ужаса хорошо сочетается с его небольшим ростом, так что он не против того, чтобы Леви побыл на его кухне еще некоторое время.       — Чай? Или кофе? — предлагает он, чуть не добавляя «потанцуем» по инерции.       — Чай. Черный, если можно, покрепче и с сахаром.       Пока Эрвин ставит чайник и достает из шкафчика чашки, Леви встает у раковины и принимается оттирать тарелки и сковородки, оставленные еще в начале недели, с очень хозяйственным видом, периодически сплевывая слюну с кровью, так что к Эрвину снова закрадываются сомнения, не он ли является гостем в этой квартире.       — Ты не фанат уборки, как я погляжу, — не столько спрашивает, сколько утверждает Леви, изучая пятна жира на плите. — Щас я тебе еще дверь ототру, а то я там кровищей своей все залил.       — Я сутками работаю, — признается Эрвин, смущаясь того, что голос у него извиняющийся, — на бригаде психиатрической помощи.       — Теперь понятно, почему ты так спокойно на меня отреагировал, — усмехается юноша. — А я литературный редактор и верстальщик. Привожу книжки из убожеского вида в божеский.       — Теперь понятно, откуда у тебя такой богатый словарный запас на ругательства, — в тон ему усмехается Эрвин, разливая кипяток по чашкам. — Тебе разбавлять?       Леви качает головой. Он наконец заканчивает воевать с посудой, раковиной и плитой и, сев за стол, принимается теребить махры марлевой повязки. Лишь поставив перед ним чашку и поежившись от сквозняка, Эрвин осознает, что все это время он, как вышел из комнаты в одних штанах и тапочках, так и ходил. Не то что бы он стеснялся своего тела, конечно, но все же…       — Пойду футболку одену, — к щекам приливает краска, когда он ловит взгляд Леви.       — Можешь не надевать, мне все нравится, — юноша выделяет голосом первый слог, подчеркивая ошибку.       Он чуть склоняет голову, пытаясь понять, была ли фраза сарказмом или нет — но так и не понимает. Леви усмехается его недоумению, но никак не поясняет произнесенные слова.       Когда Эрвин возвращается из комнаты, Леви прихлебывает горячий чай, смешно держа кружку за кайму.       — И что ты теперь делать будешь? — спрашивает у юноши. — Не домой же возвращаться, как ни в чем не бывало.       — Да хер его знает. Позвоню подруге сейчас, поживу у нее может, пока не найду жилье, вещи утром заберу, когда дядька спать завалится.       Леви разражается тихим потоком трехэтажных ругательств, которые, судя по всему, передаются из поколения в поколение в филологических еврейских семьях. Он находит нужный номер в списке контактов и, набрав его, отводит телефон — покоцанную «семерку» с треснувшим экраном — подальше от уха.       — Ханджи очень громкая, — поясняет он шепотом, будто та может услышать его, пока устанавливается соединение. — Алло, двупарноглазая, как слышно?       Эрвин отходит к окну, не желая подслушивать чужой разговор, уже не удивляясь лексическому запасу нового знакомого.       — У меня тут такое дело, помнишь, я тебе про Кенни рассказывал? Этот пидарас чуть не воткнул мне нож в шею, так что мне бы потусить где-нибудь, пока я новое жилье не найду… В какой нахуй Сибири? Какая кабарга? — Леви давится чаем, закашливается.       — Ты когда успела туда умотать? Сегодня? Ох еб-твою-налево, а второй комплект ключей? Ага, и ключи от почтового ящика у тебя с собой?       Он поворачивается в сторону Эрвина, поджав губы то ли раздраженно, то ли обреченно.       — Ладно, хорошей тебе командировки, — цедит он, и опускает телефон на стол так аккуратно, что лучше бы он его швырнул. — Ну ебаный ты в рот. Можно еще сигарету?       Хорошо, что пачка практически полная, и до утра им ее хватит. Выходить в февральскую ночь до ближайшего «перекрестка» Эрвину совсем не хочется, да и Леви с собой не возьмешь — на нем из одежды лишь футболка, растянутые на коленках тонкие штаны и сланцы.       — Ханджи зоолог, — говорит Леви куда-то в пустоту, — и она уехала в ебаную Сибирь искать какую-то кабаргу.       — Это олень такой. С клыками, — вспоминает Эрвин курс биологии.       — Вполне в духе Ханджи, — хмыкает юноша. — А тебе на работу завтра не нужно? А то вдруг тебе вставать через три часа, а я тут рассиживаю.       Эрвин качает головой.       — Я свои сутки отработал, теперь два дня буду отсыпаться. Если не дернут на что-то срочное, конечно. А ты?       — Так суббота завтра.       Со сменной работой Эрвин совсем теряет чувство времени. Иногда он завидует людям с обычным графиком с девяти до шести, но для этого нужно устроиться в частную клинику, а в их маленьком городке есть только вшивый психдиспансер, да и туда на нормальную ставку без опыта на скорой хотя бы в пару лет не устроиться…       Леви бросает взгляд на загоревшийся экран смартфона.       — О, маман написала, что дядька спать завалился. Пойду я к себе. За чай и сигареты спасибо.       Эрвин закрывает за ним дверь, ручка которой блестит такой чистотой, какой не блестела уже, наверное, года полтора, с тех пор как он въехал в эту маленькую однушку, доставшуюся ему от бабушки — и блестит с двух сторон.       Вот идиот, ругает он себя, ложась в кровать, какой же ты идиот. Тебе бы уснуть и выспаться, а ты только и думаешь, что этот парень скоро уедет из этого дома, и ты больше его не увидишь.       И через три дня, когда, возвращаясь со смены с полупустой банкой энергетика в руке, Эрвин замечает знакомую фигуру на лестничном пролете, он списывает учащенное сердцебиение на «ред булл», а также на подъем на свой четвертый этаж.       — Сигу будешь? — вместо приветствия предлагает Леви, протягивая ему пачку «бонда».       — Спасибо. А ты почему еще не съехал?       — Ой блять, — Леви прислоняется плечом к стене, — во всех квартирах, мало того, что нужно первый месяц оплатить, так еще и последний, еще и залог, и я прихожу к своему начальнику, а он тот еще пидор, говорю, мол, дай мне еще 0,5 ставки или премию там за счет следующего месяца, деньги нужны позарез, короче, а он знаешь, что сделал? Он швырнул в меня ебаную карандашницу. Спасибо, что не нож, блять.       Леви затягивается, лицом мрачный, как Ди Каприо в «Острове проклятых».       — А дядька проспался, утром говорит, типа извини, не признал-       — Алкогольный делирий у него был, — диагнозы Эрвин ставит уже на автомате.       — Хуирий, — язвит юноша, — мне плевать. Он сказал дать ему время, он мне раздобудет денег на съем, в долг даст, но пока он похоже собирается не работать, а уйти в очередной запой.       Тусклая желтая лампа мигает, отбрасывая на лицо Леви причудливые тени. Эрвин допивает энергетик и хоронит окурок в банке — уже из-под маринованных огурцов.       — Месяц назад поставил я здесь банку кофейную, — говорит Леви, проследив за его взглядом, — а ее, прикинь, спиздили. Жестяную банку из-под кофе, полную окурков.       — Слушай, я бы с удовольствием еще с тобой поболтал и подискутировал про судьбу этой банки, — Эрвин давит зевок, — но, если я постою тут еще пару минут, я рискую отрубиться прямо здесь.       — Думаешь, я не доволоку тебя до твоей квартиры? — и все же юноша в несколько быстрых затяжек докуривает. — А ты завтра вечером не занят? Мне эта паскуда в качестве извинений подогнала бутылку коньяка, а в одну морду бухать я не умею.       — Заходи, — соглашается Эрвин, и пожимает ему руку на прощание.       На следующий день его честно хватает на то, чтобы пройтись пылесосом по квартире, заправить кровать и помыть посуду, и все равно, когда Леви заходит, он проводит пальцем по столешнице, и морщит нос.       — Успокойся, пожалуйста.       И все равно юноша успевает украдкой протереть столешницу и плиту.       — Не выношу грязи, — замечает он, пока Эрвин мешает коньяк с колой.       — Я на практике такого навидался в притонах всяких и у алкашей, что пыль и пара пятен не кажутся мне чем-то ужасным.       Леви пожимает плечами и садится за стол, ладонью упирается в щеку. Эрвин наблюдает за ним, подмечая неровно обрезанные пряди волос, сережку в ухе — перевернутый крест, белую нитку шрама, тянущуюся через бровь к скуле, дымчатую туманность серых глаз — и тут же отводит взгляд, чтобы не выдать себя.       — Как рука? — спрашивает он, чтобы завести разговор.       Леви неопределенно передергивает плечами, морщится и отпивает из стакана. Морщится еще раз.       — Пойдет, — то ли о ране говорит, то ли о пропорции коньяка к коле.       Эрвин судорожно перебирает в голове темы для разговора с практически незнакомым, но ужасно симпатичным, соседом, поводом для знакомства с которым послужила трагическая случайность.       — А почему ты решил психиатром стать? Или кем ты там работаешь? — спрашивает Леви, чуть спасая ситуацию.       — Ну… У меня в семье все врачи, я уже в третьем поколении, получается, но ни одного психиатра не было, вот я и решил выделиться. А еще наслушался историй, что это весело, но оказалось, что это по большей части грустно и страшно.       — А дядьку моего сможешь в психушку упечь? — интересуется Леви.       — Скорее нет, чем да. Если он дееспособный, нужно согласие родственников, а твоя мать, как я понимаю, его не даст.       Юноша цокает языком, задумывается о чем-то, разглядывая темный напиток в стакане.       — Придется копить на съем быстрее, — вздыхает он. — Как знал я, блять, что не надо было покупать то букинистическое собрание сочинений Гессе…       Эрвин Гессе не читал, зато читал Гиляровского и Вартаняна, только вряд ли Леви это будет интересно. И как назло ни одна из забавных историй, которые изредка, но приключаются на работе, на ум не идет.       — Февраль заебал, — вздыхает Леви, встав и подойдя к окну, чтобы открыть его. Эрвин намек понимает и включает вытяжку. — Хоть Пастернака цитируй, как школьница.       — Это ты про «достать чернил и плакать»?       — Именно, — хмыкает Леви и прикуривает, так и стоя у окна. — Передай мне стакан, пожалуйста.       Нужно быстрее накидаться, думает Эрвин, и разговор пойдет быстрее. Судя по большому глотку, который делает Леви, он думает так же. Из квартиры сверху доносится лай собаки и женский крик. Где-то сбоку плачет, надрываясь, ребенок.       — Ты мне тут снился на днях, — признается юноша, — тебе стрельнуть, кстати? Так вот, странный был сон, я такие называю «не в руку, а в ногу».       Эрвин затягивается — неизменным «бондом» с кнопкой, паршивым, но, если курить его просто так, не более паршивым, чем его собственный серый «винстон». Курить он начал еще в универе, потому что все курили, потому что хотелось сбросить стресс после долгой зубрежки, потому что закурить после трехчасового экзамена по анатомии, на котором валили только так — приятно почти так же, как секс после пары недель воздержания.       — И снилось мне, короче, — продолжает Леви, — что я стою у берега то ли озера, то ли реки, и смотрю на мир почему-то одним глазом, а на месте второго у меня был шрам, кажется. И вода так лениво бьется о берега, а я смотрю под ноги на твой труп, из которого торчат две стрелы, и ветер их еще так красиво попокачивал. Ну я подобрал твой меч — здоровый цвайхендер — и пошел куда-то в поле.       — Прекрасно, — кивает Эрвин, — именно та информация которая мне была нужна. Леви смотрит на него критически, как будто своим сарказмом Эрвин оскорбил его до глубины души.       — Это все потому что старый хрыч всю ночь слушал «Любэ», ты попробуй поспать под бесконечное «поле с конем», тебе и не такое приснится, блять.       Эрвину кажется, что эмоциональный диапазон юноши варьируется от очень сильного раздражения до едва заметной ухмылки, и не может понять, нравится ли ему это или нет.       — Между прочим, смерть во сне — это к долгой жизни, — замечает Леви, не извиняясь, но констатируя факт. — Я вот никогда не умирал во снах, видимо, сдохну молодым.       Он ставит стакан на стол, и Эрвин собирается снова намешать их дешевый аналог «виски-колы», но Леви щелкает его по руке:       — Моя очередь изображать бармена. Посмотрим, у кого глаз лучше наметан.       Эрвин не спорит. Он смотрит на тонкие пальцы юноши на литровой бутылке колы, поднимается взглядом выше по руке, покрытой темным пушком, к рукаву черной футболки — просто черной, без всяких рисунков, и весь он в этой большой футболке размера на два больше, чем нужно, выглядит хрупким, как ледяная скульптура.       — У тебя крепче получилось, — замечает он, отхлебнув из стакана.       — А то. Маман у меня еще не так намешает, — усмехается Леви. — А тебе что снится обычно?       — Ничего, — признается Эрвин, и на миг ему даже становится грустно. — Ну, может, раз в год какая-то муть, которую я быстро забываю.       — Скучно тебе, наверное, живется. У тебя вообще в жизни что-то случается? — И, пока он соображает, что ответить, юноша продолжает: — ничего, мы это исправим. Кола закончилась, кстати.       Они решают дойти до ларька — триста метров на другой конец двора, Леви надевает старый пуховик Эрвина, потому что домой заходить лень, темно-зеленый, с прожженным рукавом. На юноше он висит, как на швабре, полы почти на уровне колен. Эрвин в новом пуховике, тоже темно-зеленом, и в дурацкой бело-красной шапке с помпоном. Метель стихла, скрыв лед, и идти приходится медленно и осторожно, так что Леви становится очаровательно похожим на пингвина. Черные ветви деревьев — берез и рябин — присыпаны белым сверкающим снегом.       — Ненавижу зиму, — ворчит юноша, — ненавижу блядскую зиму.       Эрвин прячет глупую улыбку, дергает березу за ветку, стряхивая с нее снег на голову Леви. На секунду он, кажется, теряет дар речи, отряхивается, как щенок, смешно и неловко.       — Ты совсем что ли? — спрашивает Леви, когда к нему наконец возвращаются слова. — Вообще-то это холодно и мокро.       — Прости, я не удержался, — Эрвин охает, когда юноша пихает его локтем в бок.       — Я бы кинул тебе снега в лицо, но ты вон какой вымахал, кабанище.       Щеки и уши у Леви горят, то ли от холода, то ли от смущения, а может и от всего одновременно — чего стесняется только?       — Буду Пумбой, а ты Тимон, значит, — говорит Эрвин со всей возможной серьезностью, и радуется, когда видит усмешку на лице юноши. В темных стеклах машин, спящих вдоль тротуара, он видит их отражения: ну вылитый бородавочник и сурикат, только почему-то в зимней одежде и снегу.       — Я уже строю коварный план мести тебе, придурок, — мрачно замечает Леви.       — Ну-ну, — хмыкает Эрвин в ответ и получает еще один тычок под ребра.       Пока темноволосая девушка с грустными глазами пробивает им пару пачек сигарет и бутылку колы, юноша гипнотизирует полку с шоколадными батончиками, поедая взглядом «баунти». Недолго думая, Эрвин кладет батончик перед продавщицей и бумажные полсотни.       — Я верну потом, — зачем-то говорит Леви, но он лишь отмахивается.       — Считай это извинением за снег за шиворотом. Так что можешь перестать дуться, как мышь на крупу.       — Я не мышь, — шипит юноша, мрачно расправляясь с шоколадом.       — Ты хомяк, который запихал половину батончика за щеку и пытается говорить с набитым ртом.       Леви вспыхивает и молча дожевывает, пристально глядя на Эрвина — для этого ему приходится задирать голову. Понять, о чем он думает, решительно невозможно — с таким выражением лица он говорит и о работе, и о своем дяде, и о коварных планах, которые явно должны стать еще более коварными.       — Я отвратительно трезвею, — признается он, — пойдем быстрее, я хочу догнаться.       Через полтора часа бутылка коньяка почти заканчивается, и Эрвин вспоминает все-таки пару историй со своих смен, а Леви даже растягивает губы в подобии чего-то, похожего на улыбку, то ли забыв о мести, то ли решив ее отложить. Он рассказывает про сны, про чудачества родственников, жалуется на то, что не может съехать, потому что по его еврейским подсчетам раньше следующей зарплаты он квартиру не снимет, или снимет какую-то разваливающуюся халупу, или будет месяц жить на воде из-под крана — и то потом влезет в долги за коммуналку.       — Может быть, переехать на дачу за двести километров отсюда и перейти на натуральное хозяйство? — тянет Леви. — И в пизду этот капитализм и работу, заведу корову и кур…       Чуть затуманенный коньяком мозг Эрвина осеняет — даже, скорее, озаряет — идеей.       — Слушай, а чего мы голову ломаем? Переезжай ко мне пока?       Леви с секунду смотрит на него так, будто Эрвин предложил ему выйти за него замуж, так что он уже готовится рассыпаться в извинениях на тысячу маленьких и чуть пьяных Эрвинов, прежде чем понимает, что прищур глаз означает не гнев или обиду, а размышления.       — А и вправду? Пойдем, поможешь вещи собрать. Там почти все и так по коробкам, я не разбирал их, как приехал.       Только когда юноша встает из-за стола и направляется к двери, Эрвин понимает, что он не пошутил — и ему ничего не остается, как последовать за ним. Идея все еще кажется ему гениальной, несмотря на не до конца продуманный план, как они будут сосуществовать на сорока квадратных метрах его однушки.       — Я переезжаю! — заявляет Леви, распахивая дверь в свою квартиру. Эрвину кажется, что за его плечами он высится, как каланча. Сразу за прихожей он видит проход на тесную кухоньку, освещенную мерцанием телевизора. Оттуда к ним выходит невысокая женщина в домашнем платье в крупный цветок.       — Здрасьте, — бормочет Эрвин.       — Леви, куда тебя, блять, понесло в час ночи? — доносится хриплый крик из комнаты. Мужчина закашливается и тоже выходит в коридор, долговязый и с недельной щетиной на лице. Эрвин как можно более уверенно протягивает ему руку, но тот ее не пожимает.       — Леви, ты уверен, что это хорошая идея? — осторожно спрашивает женщина.       — Уверен, — Леви хмурится, — Кенни, посторонись, Эрвин, не стой столбом. Ты кресло понесешь.       Эрвин чувствует легкий укол сожаления и какого-то стыда, как будто ему снова тринадцать лет и он после школы зашел к другу поиграть в «сегу» в квартиру с кучей родственников, с которыми приходится неловко здороваться и отказываться от обеда.       — Может, все-таки, не на ночь глядя? — продолжает женщина. — Эрвин, да? Вам, может, чаю?       — Нет, спаси-       Его перебивает возглас Кенни:       — Ты че правда Эрвин? — мужчина поворачивается к Леви, вышедшему из комнаты с картонной коробкой в руках. — Ты где его такого откопал?       Леви закатывает глаза и вздыхает.       — Меня действительно зовут Эрвин. Я тут живу… — заметив, как юноша округляет глаза и показывает руками крест, он не уточняет, что он их сосед, — неподалеку.       Женщина кивает, Леви снова скрывается в комнате, и из нее доносится гулкий скрежет мебели по полу.       — Надорвешься сейчас, — восклицает Эрвин и, обойдя Кенни, идет к юноше, слыша тяжелый женский вздох за спиной.       — Наконец-то! — Леви ставит на потертого вида бежевое кресло коробку и пакет. — Оно не тяжелое, неси.       — Зачем тебе кресло?       — Я на нем сплю.       — Сидя? — недоумевает Эрвин, глядя, как юноша собирает в большой темно-синий пакет пшикалки с бытовой химией и аккуратно складывает тряпки.       — Нет, блять, стоя. Оно раскладывается.       Эрвин приподнимает кресло — действительно, не очень тяжелое — и ворчит что-то про то, что он чувствует себя маленьким вьючным животным, то есть, ослом, Леви отвечает, что он вообще-то очень даже большое животное, то есть, буйвол или верблюд.       — А будешь выебываться — еще и меня понесешь, как царя в паланкине.       Эрвин задумывается, хочет ли он выебываться или нет. Из коридора звучит смех.       — Леви, разбей наши руки, мы тут с Кушель поспорили, — гогочет Кенни.       — Ой блять, — вздыхает юноша, — Эрвин, тащи кресло, я тут с ними разберусь сейчас. Вы о чем спорите?       Пока он тащит кресло в двери своей квартиры, он думает о том, что оно, на самом деле, очень хорошо встанет в комнате у стены рядом со столом, там, правда, картина висит красивая, которая падает иногда от сквозняка, но ее давно пора перевесить.       Леви выходит из квартиры через пару минут, с пунцовыми щеками и злой, как черт.       — У меня отвратительные родственники и мне срочно нужно выпить еще, — вздыхает он. — И спорят они на отвратительные вещи.       — Какие?       — Неважно. Подожди, сейчас, где тут у тебя свет в комнате включается?       Эрвин опускает наконец кресло на центр своей комнаты. Ему тоже срочно нужно выпить, потому что чем больше он трезвеет, тем более стремной ему начинает казаться вся эта затея, но он понимает, что отступать уже поздно. Как минимум потому что тащить кресло обратно ему не хочется.       — По шкале от одного до десяти, — Леви ставит пару сумок, которые он нес, на пол, и, словно прочитав его мысли, спрашивает: — насколько ты будешь жалеть об этом на следующее утро?       Эрвин пожимает плечами.       — Пойдем допьем просто и ляжем спать, — предлагает он, и юноша кивает.       — Дай только кресло разложу сначала, — он опускается на колени и принимается колдовать над креслом. — Сука, механизм заклинило…       — Дай посмотрю, — Эрвин садится рядом с ним. Они впервые так близко, колени почти соприкасаются, и он протягивает руку к рычагу, а Леви почему-то свою не убирает, и пахнет от него алкоголем, табаком и чем-то травяным, горьким, как полынь.       — И вправду заклинило, — бормочет Эрвин, дергая не поддающийся рычажок, и поворачивается, услышав, как юноша вздыхает.       — Видимо, посплю сидя. А я в детстве, знаешь, все время сидя спал, потому что не любил переодеваться и ложиться в кровать…       Эрвин смотрит ему в глаза — и тут же отводит взгляд, смущаясь от такой близости, едва ли не переходящей грань интимности. Снова в голову лезут мысли, что даже если утром Леви не пожалеет о своем пьяном переезде, через пару недель он найдет новую квартиру, и больше они никогда не будут сидеть вот так, на скрипучем паркете с постоянно вылетающими дощечками, и он не встретит юношу на лестничной клетке, не послушает, как тот ворчит из-за пропавшей кофейной банки.       Под пальцами, которыми он механически продолжает попытки провернуть рычаг, что-то щелкает, и Леви, довольно усмехнувшись, встает, тянет кресло за спинку, раскладывая его, а затем садится на него, прямо напротив Эрвина. Теперь ему приходится задирать голову, чтобы смотреть юноше в глаза, и он смотрит — и не может понять, что он в них видит. Радость от того, что удалось победить кресло? Пьяную усталость? Обычную холодную меланхолию, с которой он смотрит за окно, думая о чем-то своем на лестничной клетке?       — Какой же ты все-таки идиот, — вздыхает Леви, — а еще психолог, или психиатр, или кто ты там…       Он подается чуть вперед, наклоняется, и Эрвин, конечно, догадывается, что за этим последует, но то ли не может, то ли не хочет поверить в это, даже когда губы юноши соприкасаются с его губами, и холодные пальцы ложатся на шею. И первый этот их поцелуй кажется Эрвину таким нежным и чувственным, таким спокойным и страстным одновременно, что ощущается он, почему-то, как последний.       — Я идиот, — выдыхает он, когда они отстраняются друг от друга, опускает голову Леви на коленки.       — Среди всей этой серости и безнадеги, среди моих ебанутых родственников, коллег и начальника, ты похож на островок спокойствия. Нет, даже на остров. Только тоже чуть безнадежный, что ли, — юноша говорит так тихо, что Эрвин почти не дышит, чтобы слышать его. — А потом я заметил, что ты видишь меня, и у тебя как будто взгляд загорается.       Эрвин кивает — насколько он может сделать это в такой позе.       — Я вот что думаю… — тянет он. — Это я, получается, кресло зря тащил?       — Придурок, — шипит Леви, но Эрвин, даже не глядя на него, понимает, что он не злится всерьез.