Падшие

Драко смотрит на нее совершенно незнакомым, странным взглядом. Желваки его чуть дергаются, пока он крутит на нервной почве фаланги пальцев. Гермиона чувствует, как бешено и дьявольски быстро долбит в глотке пульс. Она сжимает в ладони фото. — Где ты была? Голос его холоден и отстранен. Гермиона видела сотни настроений Драко, но такого, как сейчас, не видела никогда. Ей кажется, что сейчас происходит что-то такое, что уже случалось однажды. Как она хочет ошибаться. Господи, как сильно хочет. — Не могла уснуть, — старается тихо и уверенно произнести она, вздернув подбородок. — Ходила гулять, чтобы уснуть. Драко чуть вздергивает подбородок и вскидывает брови. Он знает, когда она лжет. И сейчас именно это она и делает. Драко поднимается на ноги и медленно направляется в ее сторону. Гермиона чувствует, как вдоль позвоночника бежит волна холодных мурашек. За окном поднимается ветер. — Я пойду к себе, — произносит она, опуская ладонь на ручку двери. Драко в два широких шага подходит к ней и с размаху впечатывает ладонь по правую сторону от ее лица. Гермиона вздрагивает, все еще глядя в закрытую дверь и прерывисто вздохнув. Она не может обернуться. Гермиона знает, кого она увидит. — Не пойдешь, — коротко произносит он. Руки начинают дрожать, сердце неконтролируемо долбит по ребрам, Грейнджер сглатывает, не сводя взгляда со светлой кожи тыльной стороны его ладони. Она чувствует, как Драко чуть склоняется к ней и ведет носом по ее влажным прядям. — Ты пахнешь им, — шепчет Драко. Гермиона вся дрожит, по-прежнему глядя на его ладонь. Животный страх просыпается от глубокого сна где-то в самой отдаленной части ее бессмертной души. Она сжимает на мгновение зубы, чтобы взять себя в руки. Не выходит. — Кем? Шепот. Малфой снова ведет носом, а затем с размаху бьет ладонью по светлой двери. Грейнджер понимает, что стоять спиной к нему опасно, поэтому резко разворачивается, не понимая пока, что оказывается в ловушке. От взгляда Драко бегут вдоль всего тела мурашки. — Ты пахнешь затворником дома, — выплевывает он каждое слово. — Пахнешь гребаным преподавателем херового итальянского! Гремят небеса. Гермиона толкает Драко в грудь, чтобы освободить себе дорогу, и на негнущихся ногах хочет побежать к лестнице, но собственное тело словно не принадлежит ей. Каждый шаг дается с трудом, словно ты никак не можешь убежать во сне. Грейнджер тянется рукой к перилам, но не успевает схватиться за них, Драко крепко сцепляет пальцы на ее запястье и дергает на себя, заставляя потерять равновесие. В глазах Драко бешеный, опасный огонь, его зрачки пульсируют, жадно раскрываются навстречу ей и снова становятся крошечными, как песчинки. — Малфой, — сипит она, морщась от боли в запястье. Драко бросает взгляд на тележку официанта, оставленную в коридоре, и идет к ней, не расцепляя железной хватки с руки Грейнджер. Гермиона хочет закричать, но голос словно исчезает, и она лишь беспомощно открывает и закрывает рот, когда понимает, что именно он хочет сделать. Драко хватает с тарелки, где лежат корки ананаса, блестящий кухонный нож и крепко сжимает в ладони деревянную ручку. — Драко! — ее голос такой тихий, словно она старается что-то сказать из-под толщи воды. Она обхватывает свободной рукой лицо Драко, сжимает пальцами его ледяную кожу, бегает лихорадочно взглядом по его лицу. Глаза Малфоя ему не принадлежат, это кто-то другой. — Драко! — голос срывается до хрипа. — Это я! Драко, пожалуйста! Это я! Это я! Гермиона сжимает пальцами его лицо так, что белеют фаланги пальцев. Так, что краснеет его кожа. Она трясет его, смотрит в глаза, старается заглянуть в душу. Ее лихорадит, уши закладывает, из глаз непроизвольно брызжут слезы, но она их смаргивает. — Это я! — изломляются ее губы в плаксивом оскале. — Это я! Драко, это я! Драко нависает над ней с замахнувшимся ножом, его зрачки лихорадочно расширяются и сужаются, он трясет головой. Гермиона до дрожащих мышц сжимает его лицо. Малфой на мгновение смотрит на нее осознанно, всего на мгновение. — Грейнджер, — сипит он. — Драко, — рыдает она. — Пожалуйста… Гремят небеса так сильно, что дрожат стены. Драко опускает руку с зажатым в ней ножом. Гермиона смотрит на Драко, распахивая свое огромное карее море, обрамленное влажными ресницами, а после опускает на мгновение взгляд вниз. Острое лезвие торчит лишь наполовину под ее правой ключицей. Ее светлая блузка окрашивается алым. Гермиона поднимает взгляд. — Драко… Реальность меняется, вспыхивает воспоминаниями. Создатель показывает ей то, что до сегодняшнего момента каждый раз скрывается и от нее, и от Северуса. Гремит смертельный бой между рыцарями круглого стола, она лежит на земле, над ней — распахнутое серое небо. Она умирает, но видит, как Северус смотрит на рыцаря в доспехах, который нанес ей удар со спины. Он бросает на землю меч, делает два тяжелых шага вперед, звеня доспехами, поднимает руки, касаясь шлема, и снимает его со своей головы. Гермиона задыхается в беззвучном крике. Это Король, помолвку с которым она разорвала, чтобы бежать со своим рыцарем. Это Драко. Воспоминания вспыхивают в тот момент, когда Драко вынимает нож и, глядя на нее безумными, пустыми глазами, наносит следующий удар. Она лежит на постели пятый день с лихорадкой, возле нее сидит Северус, весь бледный от волнения и тревоги. Врач ставит на пол таз и начинает пускать ей кровь. По руке течет горячая кровь, отдающая запахом металла и соли. Гермиона знает, что за этим последует темнота, но смотрит на врача все равно. Молодой лекарь поднимает взгляд. Взгляд фокусируется, она видит светлые волосы, рассеянный, пустой взгляд. Это Драко. Воспоминания меняются с бешеной скоростью, обретают четкость, бросая ее в следующее время. Она позирует своему будущему супругу для картины, ведь остается всего лишь закончить лицо, чтобы сделать ее образ бессмертным, но в этот раз она смотрит по сторонам. Гермиона смотрит на мужчину в шляпе, который допивает свой кофе и поднимается с места. Девушка знает его, доверяет ему. Это тот самый щедрый господин, от которого без ума Мария, и который пытается добиться ее расположения вот уже несколько месяцев. О своей помолвке с художником она еще никому не говорила. Только Марии. Мужчина идет по направлению к ней. Гермиона уже собирается присесть в реверансе, как он ускоряется прямо на глазах и со всей силы толкает ее в живот, вынуждая сорваться вниз. Он снимает с головы шляпу и заводит рукой назад платиновые волосы. Это Драко. — Драко, — скулит она и хватает на лету острие ножа, которое сразу впивается в ее нежную кожу на ладони; слезы жгут щеки, — ты… Малфой младший обнажает зубы в плаксивом оскале, качает головой из стороны в сторону и замахивается в третий раз, рассекая ей ладонь, потому что Грейнджер, Господи, это тело больше не принадлежит мне, я не могу остановиться! Воспоминания бросают ее в прошлую жизнь, заставляют увидеть снова самую сложную из всех предыдущих, потому что ей вновь придется пережить это. Придется потерять своего сына во второй раз. Гермиона чувствует схватки так, словно они происходит в настоящий момент. Все внутренности сжимаются, и она кричит, не понимая, в воспоминаниях или в реальности. Кости плавятся, осознание неизбежности положения оглушает ее от боли, и она кричит во всю силу. Всего через мгновение Гермиона понимает, почему переживает этот момент снова. В сгибе руки что-то колет. Она поднимает взгляд и осознает, что врач вынимает пустой шприц из ее кожи, закрывая иглу. Гермиона мотает головой из стороны в сторону, когда воспоминания становятся ярче. Она понимает. Она все понимает. — Нет! — истошно вопит она с раскатом грома и финальными схватками. — Мой сын! — рыдает она. Спина девушки выгибается дугой, собственный крик рвет глотку, тело плавится так, словно его бросили в настоящий огонь. — Убейте меня! — истошно ревет она. — Убейте, только не трогайте моего сына! Свет от свечи падает на лицо врача. Она знает его. Знает многие годы. Драко знакомится с ней еще когда учится в медицинском. Ей тогда едва исполняется четырнадцать, а она без конца таскает книжки по архитектуре из библиотеки. На той выставке среди зрителей мог быть Драко, но у Создателя свои планы на их жизни, поэтому встречает она тогда именно Его. Встречает Северуса. — Я не могу, мисс, — дрожит его голос. — Простите, я обязан. Он вводит в крохотное предплечье младенца такой же препарат. Гермиона истошно кричит. И понимает, что это происходит в реальности, когда от боли взрываются перед глазами вспышки. — Ты убил моего сына, — всхлипывает от бесконечной боли она. — Убил моего сына, Драко. Ноги не держат, колени подгибаются, Гермиона падает на ковер, а Драко снова нависает сверху. Грейнджер хватает обессиленно лезвие обеими руками, потому что порог боли отключается, достигая пика, и она уже не чувствует, как алая кровь течет по ее ладоням, ручейками путается в клеточках кожи, попадает на сгибы рук и пропадает под рукавами на предплечьях. — Покажи мне, — шепчет она, глядя ему в глаза. Драко замирает с зажатым в онемевшей ладони ножом и смотрит ей в глаза. Финальное воспоминание уносит их в самое начало. Гермиона сидит на камне и мочит в фонтане ноги. Она только-только начинает привыкать к своей жизни, Создатель отправил ее к своим сородичам совсем недавно. Ей еще слишком ярко, что все такое белоснежное. Ее крылья для нее пока слишком тяжелые, пусть и страшно, невозможно красивые. Гермиона снова оборачивается через плечо, чтобы посмотреть на них. Ей приходится приложить усилия, чтобы расправить крылья. — Тяжелые? Гермиона оборачивается на приятный голос. Высокий подтянутый юноша с аристократическими чертами лица и платиновыми волосами смотрит на нее с лисьей ухмылкой. — Есть немного, — улыбается она. Парень присаживается к ней рядом и протягивает руку. — Привет, я — Драко. — Гермиона, — жмет она его ладонь в ответ. С этого момента жизнь на Небесах начинает играть новыми красками. Драко рассказывает, что он в Раю уже несколько веков, но Время здесь не особо имеет смысла. Он не стареет, не изменяется, ждет только, когда Создатель создаст новых небесных слуг, потому что за столько времени ангелы друг к другу приедаются. Гермиона проводит с ним почти все время, но не соглашается летать. Драко настаивает, но она отказывается из раза в раз. Чувствует, что еще рано. С момента своего создания она доверяет своему седьмому чувству, знает, что ее создание — это предназначение. И вскоре она встречает Его. Сначала Гермиона воспринимает общение с Северусом как обычную дружбу, но… Проходит несколько веков прежде, чем она понимает, что это совсем другое чувство. Она отдаляется от Драко непроизвольно, по инерции. Ее тянет к Северусу, они как магниты. С Северусом она впервые расправляет свои крылья, впервые решается на полет. Драко это злит, он заводит дружбу с другими ангелами ей на зло, но Гермиона не знает ни ревности, ни злости. Ее чистая и невинная душа, встретившись с Северусом, создает новое чувство. Любовь. Первую Любовь на Небесах. Драко, глядя на них, также создает новое чувство. Ненависть. Поэтому он следит за ней каждый божий день. Поэтому горит от своей ненависти в одиночку. Поэтому узнает о побеге, который они задумали. Поэтому не хочет ее отпускать и идет к Создателю. Порождая предательство. — Ты… — Снова, Грейнджер, — цедит он, качая головой. — Меня наказали за донос не меньше вашего, — он смотрит в ее прекрасные, чистые глаза. — Ты не понимаешь… Ты породила любовь. Она чувствует, что руки больше не держат, и она вот-вот отпустит их, и тогда Драко оставит на ее физической оболочке решающий удар. Гермиона понимает, что не может пошевелить ногами. — Ты всегда его выбираешь, — шепчет он, изломляя губы; в глотке комом встают слезы. — Почему тогда у фонтана ты сидела? Ничего бы этого не было, Грейнджер, если бы ты там не сидела… Я бы не породил ненависть. Драко понимает, что не контролирует собственного тела, пусть его сознание и возвращается к началу. Он убивает Ее снова, потому что в этом его предназначение. Лишать людей любви, порождая ненависть. И он хочет, так хочет увидеть в ее глазах это чувство, чтобы ему хоть немного проще было сделать это снова, пусть и против его собственной воли, но… Гермиона смотрит на него всепоглощающе открыто и чисто. Она вспоминает начальную школу. День, когда мама ведет ее в новый класс после переезда. Гермионе тогда было так страшно и одиноко в новом месте. Она садится за парту и утыкается носом в учебник, скрываясь ото всех, лишь бы не обидели. Тогда он стучит по обложке учебника. Гермиона медленно опускает его вниз. — У меня есть морковные палочки, — сообщает ей светлый мальчик. Гермиона жмет плечами. — Молодец, — вздергивает она аккуратный носик, потому что боится, что он может обидеть ее. — Мне мама их положила, — не отстает он. Грейнджер снова поднимает книгу, тем самым давая понять мальчишке, что в его общении совсем не нуждается. Гермиона не читает того, что в книге написано, только ждет, когда парнишка уйдет. Опустив на мгновение книгу, она понимает, что его уже нет, и облегченно выдыхает, но не успевает вновь влиться в чтение. По обложке дважды стучат. Гермиона хмурится, бросая на стол книгу. Мальчишка кладет перед ней пять морковных палочек. — А я Драко, кстати, — кладет он в рот морковку. — Драко Малфой. Она улыбается и берет угощение. — Гермиона, — кивает она. — Гермиона Грейнджер. Именно тогда, в самый первый день, она понимает, что никогда уже никуда от него не денется, потому что они с ним как магниты. Одноклассники всегда смеялись, не верили в их дружбу, и теперь Гермиона понимает, почему именно. Они тянулись друг к другу не по собственной воле. Они лишь слепо следовали Предназначению, точно марионетки, на запястьях которых привязаны крепкие нити. Однако Гермиона может сказать с полной уверенностью, что эта жизнь — самая лучшая из прочих. Драко был с ней другим, не таким, каким был в прошлых воплощениях. Он был ее стержнем, опорой. Самым близким человеком из прочих. У них столько воспоминаний, которые она не смогла бы получить без него. Первый школьный весенний бал, первая поездка на пикапе Забини с громкой музыкой по ночному городу, танцы до самого утра, смех под дождем, катание на лошадях. Прогулка босиком по утреннему лесу, их рассветы и закаты, первые синяки и разбитые от роликов коленки. Ужастик в кинотеатре, совсем не страшный, но такой запоминающийся. Первое похмелье, первая временная тату. Спонтанные поездки, отличные отношения с родителями, бал, который организовала Нарцисса, когда им было по четырнадцать. Разговоры до рассвета. Рождество. Его подарок для нее. Браслет, который она никогда не снимает. Оно здесь, но Гермиона его не боится. В этот раз все по-другому. Они обыгрывают Проклятье, потому что живут каждый день так, словно он последний. Ее руки страшно сильно дрожат, остаются последние секунды. Грейнджер с хрипом набирает в истерзанные легкие воздуха. — Я тебя прощаю. И расцепляет пальцы. Гремят небеса, когда Драко истошно вопит, не контролируя движения. — Грейнджер, черт возьми! — замахивается он. — Нет, нет! Я не хочу этого делать! Он наносит ей еще удар и орет, глядя вверх. — Я больше не могу! — задыхается он слезами. — Хватит, Создатель! Драко вгоняет нож по самую рукоять. Легкие горят от истеричных всхлипов. — Грейнджер, не закрывай глаза! Она умирает. — Остановите это! Оно здесь. — Хватит! Драко понимает, что его кто-то отбрасывает в сторону. Он падает навзничь на спину и ударяется головой о стену, но ничего не чувствует. Рыдания разрывают его грудную клетку, руки горячие и мокрые, как и собственная рубашка. Как брюки, пол под ногами. На его руках кровь Гермионы Джин Грейнджер. Драко не может подняться, видит только, как Северус беззвучно открывает и закрывает рот, зажмурив глаза, пока качает ее на своих руках. С ладони Гермионы капают три алые капли, ее кудрявые каштановые волосы темные и мокрые, некогда бежевая блузка теперь багрового цвета. Рядом с ней лежит фото, которое она так и не показала Ему. Северус прижимает тело любимой к себе, не в силах разомкнуть объятия, в его ладони лежит нож, который отобрал ее жизнь. Проклятье сбывается, цикл завершается. Мерцают одиннадцать серых ангелов под сводом поместья, на чердаке стоит картина с ее незаконченным лицом, в трех метрах от них в ее номере стоят духи. Создатель взмахивает рукой, и трое падших вновь замирают между мирами, ожидая свое перерождение. Северус медленно открывает глаза, оглядываясь по сторонам. Под ногами завиваются облака, внизу, за сотни миль отсюда, виднеется зеленая поверхность земли. Северус понимает, что он в своем одеянии, как тысячи лет тому назад, только лопатки его горят так, словно крылья у него отрезали за несколько минут до этого. Создатель впервые откликается на его зов. Северус поднимает взгляд. Он стоит перед ним с заведенными за спину руками. Взгляд его все тот же, он не меняется. Он смотрит на падшего сверху вниз. — Я благодарю за эту встречу, Создатель. Он поднимает руку, побуждая его замолчать. — С какой целью ты спустя столько лет вопросил меня об этом? — интересуется он. — Прошло столько жизней, я сбился со счета. Жизни людей такие короткие… Северус смотрит на Создателя с опущенными вдоль тела руками. Это единственная возможность сказать все то, что горит в нем эти жизни. Он смертельно устал. Помнить все жизни, все события, знать все исходы — мучительно. — Я признаю свою вину, Создатель, — опускает он на мгновение голову. — Я признаю, — смотрит он теперь на него. — Прошу, пощади нас. Пощади нас всех. Умоляю. Создатель с прищуром смотрит на падшего ангела, который несет свое бремя агонии тысячи лет. — Чем ты готов пожертвовать ради этого? Он сглатывает. Знает, что уверен в своем ответе. — Всем. — Осторожнее, Северус, — предупреждает Создатель. — Опасно давать такие ответы. Скажи мне, что ты хочешь получить от новой жизни? И на этот вопрос Северус давно знает ответ. За столько жизней он сам задает себе миллиарды возможных от Создателя вопросов, и на каждый дает ответ. Он все решил. За себя, за нее, за них обоих. — Я хочу, чтобы эта жизнь стала последней, — кивает он. — Хочу, чтобы Она прожила ее полностью. Создатель хмыкает. Он думает, что выигрывает в этом раунде. — С одним условием, — прищуривается он. — Каким? — Тебе не будет места в ее жизни. Северус смотрит на Создателя без тени упрека или сомнения. Он покоряется, уступает, мирится с этим. На самом деле, двое падших оказываются умнее Создателя. Потому что они понимают силу любви, а он нет. — Я получу возможность прожить жизнь сначала, но без нее? — уточняет он. — Я смягчу наказание, — уступает Создатель, — воспоминания о ваших жизнях останутся с тобой, но, — он на мгновение замолкает, — я смогу освободить ее. Северус ненадолго замолкает. Он привык к такой жизни. Привык за столько тысячелетий. Сейчас у него есть возможность дать Ей полную жизнь. Этого более, чем достаточно. — Я смогу ее видеть? — Сможешь, — кивает Создатель, — на моих условиях. Ты принимаешь их? Северус уже собирается кивнуть, как вдруг вспоминает еще одну важную, требующую полного внимания вещь. Это воспоминание самое важное среди прочих, оно постоянно у него исчезает, потому что иначе он бы давно сделал все возможное, чтобы обыграть Проклятье. — А он? — спрашивает Северус. — Его вы освободите? Создатель не верит собственным ушам. — Доносчика? — прыскает он. — Ты прощаешь доносчика и просишь его освобождения? Северус кивает. Создатель хмурится. — Он столько жизней забирал Ее у тебя, — смотрит он на падшего. — С его подачи ваши жизни с Ней такие из раза в раз, и ты его прощаешь? Ненависть порождает еще большую ненависть. — Да, Создатель. Любовь сильнее, любовь мудрее. Это одно из величайших чувств во Вселенной. — Ты самый необычный ангел из всех, что я когда-либо создавал, — искренне удивляется он исходу этого разговора. — Я принимаю твою просьбу. Создатель взмахивает рукой, и на Небесах поднимается легкий ветерок. Облака закручиваются сильнее, Северус в скором времени вновь вернется на землю, чтобы переродиться. Он оборачивается. — Я благодарен вам, Создатель. Он непонимающе смотрит на своего падшего ангела. Ведь он проклял его за серьезный проступок, он заставил его расплачиваться за это бессмертной агонией, даже сейчас все равно разлучает его с Ней, потому что любовь — это слабость, но… Северус благодарит его? — За что? — За возможность любить ее столько жизней. Белоснежный свет растворяется в пространстве, окунаясь во тьму. Северус прекращает поддаваться воспоминаниям и поднимает веки, глядя перед собой. Его черная мантия развевается на ветру, он же треплет его темные волосы. Его сюртук застегнут под самое горло на все пуговицы, рукава скрывают тыльные стороны ладоней, в одной из которых он сжимает пожелтевшее от времени фото, загнутое с двух сторон. На нем Она стоит в кремовых брюках с высокой талией, бежевой блузке с расстегнутой сверху пуговицей и в кожаных босоножках. Ее пушистые кудрявые волосы летают во все стороны, карие глаза слишком взрослые для семнадцати лет. Их руки соприкасаются, он держит ее мизинец своим. — Профессор Снейп? Голос Минервы заставляет его вернуться в реальность. Мужчина оборачивается. Профессор идет по направлению к нему, поправляя на голове остроконечную шляпу. — Чего же вы здесь ждете? — не понимает она. — Первокурсники вот-вот прибудут на лодках, вам необходимо направиться в Большой Зал, чтобы не пропустить распределение. Северус кивает, и Минерва, кивнув в ответ, уже хочет сорваться обратно, потому что ей предстоит встретить всех первокурсников в главном холле и произнести вступительную речь. — Минерва? Она останавливается, слегка импульсивно повернувшись. — Мальчишка, — чуть кивает он в истинной холодной манере, — он будет здесь? — Да, все верно, — сдержанно отвечает она. — Гарри Поттер прибывает в Хогвартс. Воистину знаменательный день! Северус оборачивается, когда слышит с озера крики малышни. Он смотрит вниз, наблюдая за тем, как десятки фонариков на лодках светятся в темноте. Северус знает, что в одной из этих лодок сидит Она. Только это больше не имеет значения. Он отдал все, чтобы Она прожила полную жизнь. Северус сжимает в ладони фотографию и направляется вниз. Время никогда никого из нас не пощадит. Оно будет идти вперед, будет делать все так, как захочется ему, не будет слушать совершенно никого, особенно людей или воплощений падших, которые просят больше времени на жизнь или любовь. Время тебя не услышит, даже не пытайся докричаться. Лишь к Создателю оно иногда прислушивается, потому что они старые товарищи. И еще время поддается двум чувствам. Любви и ненависти. Только люди считают, что у любви есть определенное время, а ненависть постепенно из нее вытекает и не имеет срока. Это не так. У любви нет срока, она — часть времени. Любовь всюду, в улыбках, любимых делах, теплом ветре, запахе моря. Любовь в прикосновениях, взглядах, заливистом смехе. Именно поэтому она и была создана Ими. Люди должны были узнать их историю однажды. Не просто так ее отображали в искусстве и архитектуре, но… Кто-то должен был рассказать. Любовь двух падших ангелов правда существовала, она оказалась на земле только благодаря Им. Как и само воплощение Прощения. Я это не понаслышке знаю. Ведь я их сын.