Бордерлайн

[таблетки]

Серёжа ломаный. От сбитых костяшек и худых коленок, покрытых копотью пальцев, до соли, застывшей на щеках. Серёжа уже не плачет. Он сидит неподвижно, к нему подходит полицейский, он что-то отвечает полицейскому. А глаза пустые и стеклянные, но, кажется, уже не жёлтые. Он сейчас в своей голове один. Звенит пустота, чернеет пепелище, плывут клочья облаков. Голова не болит от лишнего шума целый миг, и он хочет застыть в этой звонкой пустоте навсегда, только вот оно всё равно возвращается. Злое, ненасытное, но своё. Знающее, как защититься. Знающее, как выжить. Нужное и верное. Таблетки не помогают. Таблетки вечно кончаются, и его жрёт мир, с которым не совладать в одиночку. Серёженьке таблетки не нужны, в самом деле, он ведь не болен. Серёженька иногда желтеет глазами и привитая птичьим профилем — но они не понимают. Они поймут потом, что это было. Если вообще узнают.

[окей]

«Садись в это кресло напротив. Смотри мне в глаза», — Серёжа говорит это молча. Олег его не слышит, потому что Олег — не у него в голове. Он удивительно реален, сидит неподвижно в кресле и смотрит по-волчьи цепко. Внимательно. У Разумовского карандашные линии на бумаге получаются рваными, безумными. Живыми. Олег не спрашивает, почему Серёжа всегда рисует птиц, почему он забивается в угол, колкий-ломкий-раненый и смотрит в пустоту, будто бы видя там что-то. Олег молча садится рядом, так что его тёплое плечо надёжно прижимается к Серёжиному. Волков горячий и близкий, зверем Разумовского стережёт (от него самого). Олег сжимает бледное запястье и тихо выводит из темноты. И вот они пробираются в гостиную детского дома, мимо злой Марьи Петровны, которая куда-то запропастились. Крылатый монстр в груди у Разумовского жаждет тьмы. Волков появился и зажёг свет. Рядом с птицей Серёжа рисует волка с голубыми глазами и протягивает новому, живому, горячему другу. Дождь идёт. Свет горит. Всё окей.

[этим летом]

— Ты слишком близко к огню. Серёж, — друг касается мягко и тепло. Это прикосновение чувствуется даже через жар от костра, как будто Олегова ладонь на спине проникает под покровы кожи, добирается до лёгких и сердца, до запрятанных чёрных крыльев. Серёжа смеётся, и смех его не тонет в общем гуле разговоров детдомовских ребят. — Разве может мне навредить огонь, — тянет Разумовский, наклоняясь, чтобы его точно услышали, — посмотри, я же сам из пламени соткан, — он ерошит пропахшие гарью за неделю похода волосы. Близость костра рисует Серёжины зрачки жёлтым. Или Олегу это только кажется, — видишь? Разумовский близко. Он улыбается шаловливо, пьёт залпом и не смотрит в темноту за спиной. Ему шестнадцать лет. — Вижу, что ты порядком пьян, — хмурый Олег растягивает вечно поджатые губы в улыбку, устраивая руку на чужих худых плечах. Серёжа пьяно смеётся в шею, а потом подскакивает, шатаясь, хватает своего зверя за руки, а тот покорно поднимается, податливый, прирученный. Олег и не заметил, как из волка стал домашней псиной. — Давай прыгать через костёр? Ну, не трусь с нами ничего не случится! Если они выживут этим летом, то с ними уже ничего не случится. «Вот дурное», — думает Олег. Внутри нежность бродит, как креплёное вино, выпитое в компании. Когда они делают прыжок, держась за руки, сквозь их ладони струится свет.

[пальто]

Они договорились встретиться на набережной. Олег курит третью и ему чудится, что в груди что-то скребётся, рвётся наружу. Олег носит под кожей волчью верность и перебродившую нежность. Олег должен всё Серёже рассказать. Он ловит глазами рыжую кляксу волос, едва Разумовский появляется на горизонте. Нахохлившийся, замёрзший, с острым птичьем профилем, в красивом пальто. Волков давится воздухом. Это словно маленькая смерть. Мост между ними оказывается длинною всего в несколько вдохов. Волков прикуривает Серёже, глядя, как дрожат рыжие ресницы, как обнимают сигарету обветренные губы. «Счастье, — думает Олег, — это когда тебе есть с кем курить одну на двоих». Потом они идут вдоль реки, рука в руке. Этот жест никому не кажется странным, Олег просто греет Серёжины вечно ледяные руки, слушая рассказы про универ и Колю одногруппника, с которым они разрабатывают демо-версию какого-то приложения. Олег всё реже понимает, о чём Разумовский говорит. Олег всё реже может поддержать беседу. Только выдохнуть: — Ты мой компьютерный гений, — в шутку. На самом деле, не в шутку. — Брось, — они смеются. И смотрят в черноту вод. Нева хранит много тайн. Нева, может, единственная и видит, как за спиной у Серёжи пробиваются чёрные крылья. Когда Олег рядом, они стают поникшими, вовсе не зловещими. Они почти прячутся, но ведь Волков этого не знает. Серёжа нашёл призвание, он полыхает и сыпет идеями, а Олег волочится едва заметной тенью, привязанный на поводке. Он же и в универ пошёл, чтобы быть рядом со своим искрящимся пламенем. Но Серёже он как чемодан без ручки — толку никакого, а выбросить жалко. И эти мысли — не маленькая, а чудовищная смерть. Серёжа стоит в красивом пальто, ветер треплет его волосы, в ухе у него серьга. Олег должен ему всё сказать. Олег молчит.

[камон]

Серёжа ему не поверил. Подумал, Олег с ним шутит, глянул снисходительно: «камон, бро». Он стал часто так выражаться, подражая другу Коле и всей этой технической элите Питера, в которую так стремился вписаться. Его новое окружение Олега вытесняло до тех пор, пока Волков не принял волевое решение. А Серёжа, кажется, не верит ему даже теперь, когда Олег одет в зелёное, а голова его брита под ноль. «Камон, бро, кто захочет быть солдатом?» А Олег вот захотел. Он, быть может, только то и умеет, что служить. Маленький Серёжа вырос, стал другим, ему не нужен сторожевой пёс под боком, а родина — большая, ей каждая сутулая собака пригодится в бою. Олег в армии приживается легко. Сносит дедовщину, режим, спартанские условия и привыкает инстинктивно хвататься за ружьё от каждого шороха. Только поводок на шее стягивается гарротой и не даёт дышать. Только в ночи снится Серёжа, пьяно смеётся и шепчет: «Ни в аду, ни в раю, никому тебя не отдам», — и это так, будто Серёже он нужен. Через месяц Олег берёт в руки ручку и бумагу. «Я хочу помнить, как мы прыгали через костёр в том июне. Хочу помнить твою улыбку, когда я защитил тебя от старшеклассников. Хочу помнить, как держал тебя за руку, когда ты закричал во сне, перебудив пол детдома. Я хотел бы каждый день просыпаться и варить тебе кофе, знать всех твоих демонов в лицо и успокаивать поцелуями дрожь. Но я как Маяковский: такой большой и такой ненужный. Да, Серёж, я читал. Теперь я похож на него даже лицом». Он крошит этот лист руками почти в пыль. Затем берёт новый и аккуратнее, ровнее выводит: «Служу уже месяц. Привык. Сыт, бодр, здоров. Скучаю по белым ночам».

[том]

«Смотри, ты снова один». Серёжа отмахивается. Иногда по ночам ему тяжело дышать, он кричит, но ничьи горячие руки не возвращают его домой. Это пустяк, мелочь, тонущая в потоке его жизни, планах, целях, работе, деловых встречах. Его имя часто упоминают. Когда он входит в помещение, всё внимание сразу обращается на него. Но никто не замечает, как из белой рубашки рвутся чёрные крылья. «Смотри, со мной ты сильнее». Серёжа сидит совершенно один в дорогой квартире, когда впервые произносит: «Вместе». Он работает днями и ночами, страшась ложиться спать. Всюду горит свет. Это не помогает. Искусственные лампы не могут сжечь тварь, что смотрит на него из-за угла, цепляется когтями за плечи, шепчет на ухо. «Смотри, я даю тебе власть». Тогда Серёжа подрывается на ноги и в бреду кричит, что ничего подобного, он добился всего сам, своим умом. У него немытая голова, мятый халат, синяки под глазами, жёлтые зрачки. Руки — дрожат. Руки — выдвигают ящик стола и сжимают короткое нелепое письмо, пришедшее почти год назад, напоминающее, что он не сошёл с ума. Что всё это не придумал, что где-то там есть Олег, скучающий по белым ночам. Серёжа ему не ответил. Он прочёл записку семь раз, разбил кулак о стену и заплакал. В нём было столько боли, столько злости, что казалось, это должно убить его в ту же секунду. И тогда снова появилась птица. Она приобретала очертания, форму, тембр голоса и существовала теперь в реальности, запирая Серёжу одного в квартире, не желая подпускать людей. «Смотри, тебе никто не нужен». Над своей своей соцсетью Серёжа работает кропотливо, выстраивая концепцию, выстраивая вереницу пустых банок от энергетиков, выстраивая в голове воздушный замок, где нет коррупции, лжи и несправедливости. Он кажется себе спасителем, ангелом и героем. Ему — покорять вершины и познавать горизонты. Ему — сгореть в аду и сойти с ума.

[жди меня]

Однажды Серёжа прячется от птицы и пишет письмо. Короткое, рваное, странное. В нём ровно двадцать слов. «Я работаю круглые сутки. Хожу вдоль Невы, как когда-то. Купил квартиру. Болит голова. Тебя не хватает». Выходит так, что они переписываются. Серёжа не может писать длинные письма, потому что птица следит, контролирует и душит. Олег не может писать длинные письма, потому что он там, на линии огня, где совсем не до этого. Серёжа даже приблизительно не знает, где нынче его волк. Он спрашивает. Ему не отвечают. Олег раз за разом пишет одно и то же: «жди меня. Жди, если можешь. Если хочешь». Серёжа смеётся, как безумец, им и являясь. У него на одном плече птица, а на втором — истончающаяся с каждым днём надежда. Образ. Воспоминание. Он не может не ждать. Он всё так же просыпается по ночам, дрожит от холода и обнимает себя руками. Во снах Олег с ним. Греет, нежит, целует в волосы, целует в щёки, в губы. По утрам Разумовский взваливает на плечи свою миссию. Он назначил день презентации «Вместе» и карабкается к нему в одиночку. Птица говорит, что ему никто не нужен. Серёжа почти верит.

[абъюз]

Письмо приходит утром. Разумовский чувствует эйфорию несколько секунд, прежде, чем понимает, что письмо подписано не им. Не Олегом. Это — лаконичное известие. Алая метка. Приговор. «Погиб». Вспышка. Ваза на столе разбивается, а вместе с ней внутрь ломаются рёбра. Серёжа находит себя в крови спустя много часов, полуживого и сломленного. В голове у него звенит пустота. «Что с моими руками? Я это сам сделал? Что произошло?» «Ты был слаб. Всё потому что ты меня не послушал», — скрипящий голос птицы шуршит занавесками и летит сквозняком по полу. «Но письмо… Я ждал письмо. Оно пришло?» Птица всё знает лучше него, она никогда не подводит и никогда не бросает. Её не надо ждать. Внутри выжжено, но Серёжа не может вспомнить, что именно его разрушило. Он лежит на полу, свернувшись в клубок, и слушает, как за спиной передвигается чёрная фигура. «Не было никакого письма, глупый ты мальчишка. Вставай, приведи себя в порядок. Как ты хочешь спасать других, если сам так ничтожен?» Разумовский дотягивается до телефона и звонит в скорую. Птица права, но она заставляет его чувствовать себя бессильным и униженным. Кажется, это называется абьюз.

[остин]

«Здравствуй, привет? Давно не виделись? Всё ли в порядке?» Серёжа не спрашивает ни о чём. Что говорят людям, которые вернулись из зоны боевых действий? У Олега каменное лицо, он сидит на расстоянии вытянутой руки и спрашивает ровно: — Как давно ты ел? Это не важно, это совсем не важно. Важно обнять его, вдохнуть запах, поймать улыбку и уловить теплоту его рук. Волков встаёт и отходит. Почему? — Тебе надо поесть и поспать. Завтра важный день. — Что может быть важнее, чем твоё возвращение? — Серёжа тянется, хочет прижаться всем телом и уткнуться Олегу в шею, как в свои далёкие шестнадцать. Он и не знал, как счастлив был тогда. Волков кривится и делает шаг назад. Разумовский вздрагивает, как от удара. Между ними юность, общая спальня, разговоры у костра, объятья, слёзы, сбитые костяшки, списанные домашние задания и побег от внешнего мира. Между ними годы молчания, обида, злость, кровь и война. — Ложись спать, — говорит Волков, — потом поговорим о моей службе. Потом не наступает.

[мама]

Перед выходом на сцену Олег треплет его по плечу и улыбается почти как раньше. Серёжа совсем не помнит, что волновало его вчера, у него в последнее время совсем дырявая голова. У Волкова холодные руки. Он как будто кто-то другой, другого цвета даже, другого запаха, другой породы. Но он — рядом. За спиной. Хочется думать, что этого достаточно. Олеговы глаза его ведут и дарят силы говорить. Серёжа сегодня презентует то, что способно сделать мир чуточку лучше. — Я в тебя верю, — у Серёжи внутри разливается мёд. Он превращается в дёготь, когда во время его выступления на экране всплывает чудовищная новость: Гречкин, сбивший насмерть девочку-сироту остался безнаказанным. Это бьёт обухом по голове. Осознанием: «наивный, ты думал, сможешь помочь простым людям, сидя безвылазно в офисе? Ничтожество». Отовсюду слышится чужой хохот, но содрогается его собственная грудная клетка. Серёжа бежит от глаз, от людей, ему хочется скрыться во тьму и отдать бразды правления птице, которая всегда знает, как лучше. Но теперь у него есть Олег. Разумовский находит себя в стеклянном лифте, ограждённым от внешнего мира. Волков спокоен, выточен из чёрного, молчалив. Когда они совсем одни, Серёжа кричит. Олег, которого он знал, уже бы сказал что-нибудь простое и успокаивающее, а главное — сжал бы его руки крепко, надёжно, чтобы они не наносили самому Серёже вред. Как давно Разумовский не ведает этой теплоты. Он навечно застыл посреди января в дырявых кедах и осенней куртке, которая в детдоме переходила по наследству. Наверное, брат той девочки тоже вечно мёрзнет. Самой девочке уже не холодно. — Это кошмар, — он бедром, плечом, всем своим существом жмётся к Олегу, — и он повторится, — Олег неподвижен и могильно-холоден. «Могильно? Что за глупости лезут в голову». — Не повторится, — едва слышно отвечает Волков, и чудится, что его прозрачно-голубые глаза оплетает золотая каёмка. Кажется.

[крым]

Олег совершенно сошёл с ума. На нём чёрный костюм, его глаза жестоко блестят, на нём наверняка есть следы крови и обугленной плоти. От него несёт гарью, бедствием и смертью. Но ведь это его Олег. Запахи душат, голова идёт кругом, Серёжа не высыпается уже которую ночь. В голове всё бьётся его собственное: «ты убил человека». И Олегово: «ты тоже этого хотел». Смерть ходит за ними из комнаты в комнату, а они не замечают её, будто слона, занимающего всё пространство. Разумовский чувствует, как его душит чужой грех. Он угрожает Олегу, заранее зная, что никогда его не выдаст. Нет, не потому что и сам сядет как соучастник. Когда Волков приходит, взвалив на плечи детские мёртвые души, Серёжа падает на колени. — Остановись, прошу. Давай уедем. В Крым, хочешь? Ты в детстве хотел, и мы дорисовывали себе оценки, чтобы нас за хорошую успеваемость отправили туда в лагерь. Я так и не побывал в Крыму. В голове всё крутится: «это он, он убил всех этих людей». И вслед летит: «это он, он шептал на ухо смешные истории, отвлекая от твари в углу». — Уедем. Будем жить на берегу моря, я брошу пить, однозначно брошу курить… Давай куда-угодно уедем, только остановись. Лицо Волкова не меняется даже когда Серёжа в слезах целует его руки, обагрённые невидимой кровью. Эти руки его отталкивают. — Нет.

[снег идёт]

Как это могло получится? Как его вечная жажда справедливости свернула на такую кровавую дорожку? Олег шагает семимильными, Серёжа ползёт, спотыкается, загоняет занозы, но не упускает друга из виду. Всё давно пошло наперекосяк, но Разумовский не в силах положить этому конец. Он врёт Грому искусно, раз за разом, изображая сердобольного филантропа, озабоченного судьбой каждой живой души. Сегодня он разваливается на диване, развязно предлагает этой цепной собаке правосудия выпить вместе с ним. Тот говорит что-то об иностранной компании по производству оружия, садится ближе, протягивает какую-то папку. И вот в руках у Серёжи его собственные рисунки. Вот она — жёлтоглазая птица с разных ракурсов, такая, как он её видел всюду. Разумовский цепляется взглядом за тот рисунок, где рядом с птицей, прямо напротив сидит спокойный волк. Он, выходит, сдал их полиции ещё тогда, много лет назад, сам того не зная. — А теперь рассказывай, мразь, зачем ты убил всех этих людей. — Это не я… А ведь и правда не он. И шаги слышатся, как раскат грома. Так птица ходила за ним, в те тёмные годы, пока Серёжа ждал. — Олег! — Да, я тоже думал, что это Олег Волков, твой друг, — у его волка желтизна разъела весь оттенок в глазах, — пока не узнал, что он умер в Сирии год назад. Вспышка. Отталкивающие руки. Пустой взгляд. Ледяные, редкие, не греющие прикосновения. Ломота в его собственном теле. Запах гари. Хронический недосып. Пламя, крики и запёкшаяся кровь во снах. Письмо. Метка. «Погиб». Она сейчас застывает перед глазами, реальная, очевидная. А Олег (точно Олег?) даже не меняется в лице, узнав о собственной смерти. Проницательного Грома Серёжа вырубает сам. С размаху, бутылкой, наверное, насмерть. Он смотрит в чужое лицо, силясь найти там Волкова и не находя. — Олег! — крик утопающего. — Никакого Олега здесь нет, да и не было никогда, — всё это время Разумовский протаптывал кровавую дорожку сам. Чернота в груди у Серёжи расползается и давит живое сердце. Тогда родное лицо Олега сходит легко, маской. Он видит самого себя. Видит — тварь, что пряталась по углам, а теперь выпрямилась в полный рост, не боясь света. Проникла в его голову, приняв такой необходимый образ. «Погиб». «Это всегда был ты сам. Твои собственные руки. Твои собственные грехи». Разумовский весь обращается в побег, теперь уже он прячется по углам, но птица нагоняет его, не желая исчезать. Где-то внутри у Серёжи есть незапятнанный лоскуток души, на котором Олегова улыбка касается лба, щёк, носа, губ, а тепло его рук абсолютное и всепоглощающее. В остальном ткани внутри отмирают от холода. Ему не согреться собственным пламенем. Птица в нескольких шагах победоносно смеётся, пожирая его душу, а у Серёжи в остатке сознания крутится случайная строчка Полозковой: «Что-то ты глядишь удивлённо слишком. Как будто бы ни разу Не умирал». Серёжа не помнит, когда он в последний раз был жив. И вокруг, куда не глянь, идёт снег.