мягкое

Под шерстяным одеялом есть место для двоих и нет места для прошлого. Серёжа высовывает пятку, чтоб отпихнуть призраков памяти. В свете лампочки без абажура они слабее, чем осенние мухи: прячутся по углам, слепые и сонные, лязгают беззубыми челюстями. Не опасные. Серёжа может позволить себе не бояться и спать спиной к двери. Потому что рядом Игорь, Игорь во сне обнимает, прижимая к себе, и у Игоря всегда холодные ноги, но Серёжа уже привык. Потому что к хорошему быстро привыкаешь и всё такое. Игорь однозначно хороший, Серёжа даже не ставит под вопрос: если Игорь плохой, то кто нет? Игорь варит отвратительный кофе. Серёжа не говорит, чтоб не обидеть, и старается вставать раньше, чтоб сварить самому. Получается через раз, у Игоря биологические часы заточены под служебный режим; горькую кислятину Серёжа заливает молоком всклень, Игорь смеётся: неженка, аристократ, суровые русские мужики пьют фильтр без сахара. И целует в шею. Или в щёку. Или в нос, или в губы, или в плечо — Серёжа, как котёнка, Игоря приучил целоваться. И в этом вся соль. Соль рассыпать — к ссоре, но у Серёжи с Игорем всё не по приметам и не как у людей: солонка летит на пол в разгаре скандала. Скандал ни о чём и оскорбления не обидные, две ударные волны схлёстываются побить посуду, чтоб посреди созданного хаоса потрахаться на столе: так надо, так легче всего выпустить пар. А потом — в икею. В самые ебеня, на Парнас, чтоб на задние сидения в маршруточке сесть и от конечной до конечной, по коленке друг друга на каждую жёлтую машину стуча и перешёптываясь (в такси слишком скучно). В икее — тарелочки вместе выбирать. Серёжа хочет светло-зелёный сервиз, Игорю всё равно. Серёжа хочет ещё новые полотенца и поднос на ножках, чтоб завтрак в постель, Игорь ухмыляется: от дивана до кухни два шага. Но коробку берёт. В коробках, кстати, уже вся прихожая. Серёжа потихоньку оккупирует территорию, начав захват своей щёткой в ванной. Места не хватает, Серёжа под ворчание Игоря затевает генералку: разгребаются ящики, двигается шкаф. Врубив сплинов на колонке, Серёжа ползает по углам с тряпкой и чувствует себя неприлично счастливым. Так уютно и по-домашнему, а через окна свет молочно-рыжий — красиво. Серёжа щурится на закат, ловит идею фикс: ремонт. Игорь отчаянно держит позицию отказа. Но Серёжа хитрый, Серёжа поджимает губы и смотрит так, что нельзя отказать, — Игорь сдаётся. В драных шортах, перемазанные белилами и клеем для обоев, они целуются, — губы на вкус как шпаклёвка, под ногами газеты. В словарь Даля напротив слова «идиллия» надо бы вклеить общую фотку. И так совпало, что по соседству живут хорошие люди, всегда готовые одолжить сахар. Серёжа застенчив и старается стонать в подушку или закусывать ладонь: акустика такая, что стыдно быть громкими. Игорь тоже что-то похожее себе там думает: вон, на лестнице здоровается. Он, так-то, очень вежливый, просто дурной и с людьми тяжело сходится, неловкий и самый лучший на свете, — Серёжа так любит скомканные касания пальцев. Серёжа в целом всё, что про Игоря, любит. Это как весна или лето, первые дни холодов после жары в апреле — зацветает сирень, немного тепло, в кожанку чужую кутаться хочется. Кожанка пахнет приключениями, Серёжа на крыше хватается за Игоря: немного страшно от высоты и хочется, чтоб за талию обняли, а Игорь зачем-то берёт на руки и лезет под футболку; ох. Серёже одновременно пятнадцать и тридцать пять, он влюблён до одури, но тихо и нежно. Чувство не рвёт грудину, распускается бутоном ландыша: сладкий яд, замедляет сердце, когда Игорь рядом, и с каждым поцелуем всё глубже проникает конваллятоксин: дышать получается глубже. Вдох-выдох, вдох-выдох. У Серёжи панические атаки, и это лишь малая часть всех сувениров. Игорь обнимает по ночам и напоминает, как глотать воздух. Серёжа тычется ему в грудь, скребёт ногтями по спине в бессильной скорби: очень страшно и очень больно, тени из темноты выползают, утратив страх перед светом. Постепенно отпускает. Игорь по плечам терпеливо гладит, шепчет всякие глупости, а Серёжа слушает голос; — голос такой родной и обещает, что ничего не случится. Всё-хорошо-здесь-безопасно-поверь. Серёжа верит. Верит каждому слову, верит в каждую улыбку. Игорь не умеет врать и не врёт, от этого или от сильнейшей привязанности Серёжа готов пойти за ним хоть в Альпы, хоть в Черский — куда угодно, если будет нужно, да и если не нужно, в принципе, тоже. Серёжа в пустоту внутри вклеил глаза карие и улыбку разбитой губой: как влитые встали. Теперь не пусто, не горько. Хорошо. Хорошо с Игорем, а Игорь — размашистый штрих кислотно-зелёным по стенке парадной. Новая страница. Серёжа с Игоря начинает жизнь заново, перечёркивает старые привычки крест-накрест. Серёжа хочет быть лучше, может быть, даже лучшим; Игорь для Серёжи номер один, надо соответствовать. Поэтому Серёжа пьёт антидепрессанты по рецепту и витамин Д, тщетно пытается наладить режим — начинать можно с малого, главное это начать. Так говорит Игорь. Он, конечно, не знает, что в переписи человечества первый. Опять коммуналку забыл оплатить и зонт не взял — у порога на новый коврик обтекает питерским ливнем. Серёжа хочет ругаться на бестолкового, но не может: ласково обзывает дворнягой, целует в щетину. Игорь целует в ответ, заграбастывает в объятия. Холодный и мокрый. Серёжа смеётся, отпихиваясь: отстань, заболею же! На самом деле, конечно, никакая простуда Серёже не страшна. И монстр под кроватью, и тени по углам комнаты. Не, вот совсем не страшно, ни капли, как ни пугай, — всё равно нет. Потому что Игорь рядом. Игорь защитит и поможет, в нужный момент без слов догадается: возьмёт за руку, на свет вытащит. Игорь знает и Серёжа знает тоже, поэтому так легко рядом идти по тёмным проулкам; Серёже с Игорем бояться нечего, это факт. (Игорь Гром — Серёжина эмансипация во всех смыслах.)