охотник

Охотник всегда остаётся охотником: при кровавой луне, при употреблении крови в качестве исцеления и при экспериментах, проводимых над телом. Охотник знает запах добычи, и инстинкты его ведут от одной точки к другой, потому что у Охотника нет пути и глобальной цели.       Охотник живёт, чтобы охотиться.       «В наших краях завёлся охотник» Из уст в уста передаётся надежда на изменение жизни, надежда на освобождение, и в то же время передаются глубокое презрение, ненависть и страх за своё существование в деревушке, не знавшей мира за пределами гор и снежных равнин: гнев Матери беспощаден. У мужчины стремление к охоте заложено в костном мозге: нет ничего более трепещущего, чем затухающее биение сердца в раскрытой ладони и стремительно остывающая кровь, впитывающаяся в кожу плаща. Затяжка сигарой после — жадное поглощение райского воздуха; чистейшее удовольствие в артериях и венах и потрескивание электричества, где перчатки истёрлись с течением времени. Любимые вещи выбросить трудно, и Карл Хайзенберг может рассказать об этом из первых уст. Слух об охотнике в окраинах не стихает — разгорается неконтролируемой стихией людского неповиновения. Ему приказано избавиться от источника. Никто не возражал решению этой суки. «Твой запах знаком мне», — слышит Карл. Иностранка в плаще викторианской эпохи, нетипичная треуголка прикрывает длинные волосы, кончики которых причудливо отливают на солнце: не вписываются в мрачный наряд гостьи. Однако больше интереса вызывает оружие, похожее на пилу, но более дикую — с неровными зубцами, такой не рубить — только рвать. «Мы точно незнакомы, но это», — мужчина делает глубокий вдох и лениво подходит ближе, играет молотом на плече: готовый в любой момент атаковать хищник подкрадывается в обманчивом расслаблении, — «запах крови мне знаком, дорогуша, и от тебя просто воняет кровью». Их бой начинается резким выпадом молодой женщины с причудливым оружием в правой руке. Интерес убирает козырь на дно колоды — более страстный инстинкт победит, и Карл впервые чувствует возможность проиграть. Размашистые удары молотом уступают скорости пилы, что рвёт нелюбимую одёжку, редкие выстрелы ошеломляют его, и смех искреннего удовольствия клокочет в груди, словно Карл теряет рассудок. Сердце мужчины грохочет в рёбрах: за столько десятилетий, Карл Хайзенберг впервые чувствует страх и адреналин с пьянящей неизвестностью; он задыхается из-за темпа борьбы. «Достаточно игр», — странная пила отброшена в сторону, и скованны только руки иностранки. Неизвестность томно нашептывала, но Карл не мог разобрать слов: его терзало лёгкое разочарование. — «Ты уж прости, но я не играю честно». Мужчина дышит табаком по привычке. «Давай так: я задаю вопросы, ты отвечаешь, и, если мне не нравится ответ», — полоса металла на предплечье сжимается, пока молодая женщина не стонет от боли, — «ты придумываешь новый, договорились?» Смутное предчувствие подсказывает, что ему понравится любой ответ. Её рассказ цепляется за кровь, за Церковь и порождения бледной крови; будь мужчина ребёнком, то с удовольствием слушал дальше сказку про сон, кровавую луну и безумие охотников, заигравшихся на охоте. «Ты пахнешь как Гаскойн», — в конце говорит иностранка, и любопытство Карла становится вопросом. «Одиночеством».