Волчья кровь

Сынмин на альфу-то не похож особо, а вожак стаи. У него взгляд темный-темный, хуже самой мрачной ночи, бездонный, и в провале этих глаз исчезнуть можно, раствориться. Сынмина в стае и любят, и уважают, он заботится - пусть грубовато, но факта это не отменяет - и бережет всех волков своей семьи, а еще на удивление хрупкий, маленький парень, скорее омегу напоминающий, воюет жёстче всех. У Сынмина жажда крови на постоянку в сердце жжет, заставляет держать зверя внутри себя на толстом железном поводке и одергивать постоянно, иначе он весь мир в алом утопит. Альфу в округе боятся, и даже опытные волки готовы головы перед ним склонять, а уж зелёный молодняк от вожака в полном восторге и пытается ему подражать. Зря, впрочем, Ким Сынмин такой один в мире. Альфе это льстит, что уж там, и он усмехается довольно, даже в человеческом облике выпуская пару аккуратных белых клыков. Нападение на территорию Сынмина становится неожиданностью. Ким одним только рыком собирает вокруг себя всех альф стаи, и в момент поселение пустеет: только омеги, старики и дети по домам прячутся. У вожака перед глазами едва не плывёт все, от быстрого бега деревья по обе стороны кажутся сплошной коричнево-зеленой стеной, а стволы грозят голову разбить, но волчья скорость даёт возможность вовремя увернуться, избежать столкновения - Сынмин счастлив, что волком родился, он это ни на что бы не променял, в этом вся его жизнь, и парень себя другим не представляет. А теперь на его, волка, земли покусились. Сынмин считает минуты до столкновения и за сотню метров до врагов вскидывает голову вверх и громко протяжно воет, не сбавляя бег. Противников мало, они и не волки-то полноценные, детвора еще по сути, решившая на подвиги отправиться. Их немногим больше десятка: восемь альф, три беты и двое омег. Сынмин щурится и фырчит презрительно, осматривая волчат, которые теперь в кучку посреди поляны сбились, пытаются огрызаться, но что они могут сделать против полусотни обученных взрослых волков? Альфа бросает на них еще один равнодушный взгляд и отворачивается, выдыхая негромко: - Убить, - чужих не жалко, сами нарвались на неприятности, и к наказанию должны быть готовы. У Кима даже сердце не вздрагивает от собственных слов, он отходит в сторону и устраивается на поваленном бревне в ожидании выполнения своего приказа. Первыми из круга выводят бет, детям даже опомниться не дают, секунда - и в руках троих воинов из сынминовой стаи бьются остывающие сердца, а мёртвые волчьи тела падают на обагренную алым траву. В тот же момент над поляной разносится громкий крик ужаса, от него кровь в жилах стынет на секунду и внутренности сжимаются. Сынмину этот крик будто в душе что-то выворачивает, он оборачивается и больше взгляд от кричащего омеги отвести не может. Внутри бешено бьётся "мой, забрать, пометить, украсть, съесть, не отдавать, мое" и одинокое, совсем чужое мельком "люблю". Он смотрит, впитывает в себя прекрасное видение, как черный волчонок обращается в высокого стройного мальчишку, у того слезы солёными водопадами из глаз и плачь все громче. Сынмин вскидывает голову, трясёт отросшими волосами и мысленно велит своим подвести волчонка к себе - его тут же тащат к вожаку и едва не швыряют на землю к его ногам. Взгляд, которым Кима одаривают, еще темнее, чем у альфы, в нем ненавистью захлебнуться можно, разворошить внутренности и сжечь их дотла - Сынмин от этого восхищенно улыбается и протягивает руку, ласково проводит по щеке мальчишки кончиками пальцев и усмехается: - Хочешь чтобы твои друзья выжили? Ты должен быть послушной омежкой и слушаться меня. Договорились? У омеги нижняя губа дрожит от обиды и презрения, а Сынмин смотрит на эти полные сочные губы и зацеловать, искусать их до крови хочет: от собственных желаний по венам кровь разливается возбуждением. Он негромко рычит, и от властной ауры взрослого сильного альфы у волчонка колени подгибаются, заставляя согласно кивнуть. Омега не знает, что после его ухода с поляны сочная зелёная трава ещё не раз будет испачкана красным. В поселении Хенджина обожают. Омега умница, красавец, и в его тонких ухоженных пальчиках работа горит. Сам Хенджин готов даже в хлеву убирать, только бы подольше в дом вожака не возвращаться, но каждый вечер у него не остаётся выбора, и парень будто на каторгу идет, переступая порог чужого дома. Сынмин его не обижает, наоборот: он балует омегу, дарит подарки и едва не на руках носит. Сынмин свое имя губами на шее Хвана вырисовывает и каждую ночь вслушивается в спокойное дыхание, он готов сон мальчишки годами оберегать и на секунду жалеет, что их знакомство так началось. Но сегодня Ким злится: на улице давно стемнело, когда Хенджин наконец возвращается, а альфу потряхивает давно, он руки в кулаки сжимает, сдерживается чтобы не ударить и скандал не начать. Его начинает омега, это их уже ежедневный ритуал, только сегодняшние слова волчонка бьют Сынмина еще больнее чем обычно, он рычит утробно и прикрывает глаза, а когда поднимает веки, в его зрачках будто адское пламя загорается, он усмехается криво и сам не знает зачем, но говорит первое, что приходит на ум: - Лучше бы я оставил тебя там, с твоими уже мёртвыми друзьями, не так бы нервы себе портил. У Хенджина на лице маска застывает, он моргает: раз, другой, будто пытается понять. - Ты же говорил, что они живы... ты же говорил, что они в дальнем поселении. Ты обещал оставить их в живых, если я пойду с тобой! С каждым словом голос омеги стихает, он едва не шепчет, прячет выступающие слезы и понимает, что противная пустота заполняет душу полностью. Он надеялся что спасёт друзей, а оказался предателем, живущим с убийцей. Секунда - и Хенджин бросается вперёд. Сынмин чувствует каждое его будущее действие, но делать ничего не хочет, после вспышки злости он будто выгорает внутри весь и стоит, глядя отрешенно, как Хван заносит над ним короткий клинок. Острое лезвие попадает в левое подреберье, и Хенджин охает негромко от противного хруста костей, а после долго шумно выдыхает и делает грузный шаг назад, оседая на колени. - Ненавижу, - на полных губах омеги пузырится кровавая пена, а во взгляде догорает ненависть, когда он опускает глаза на руки Кима. Сынмин с больной улыбкой сжимает в ладони окровавленое сердце и провожает Хенджина мутнеющим взглядом: - Пусть даже ненависть твоя достанется только мне.