Касаясь пустоты

Наркотики с некоторых пор стали для Томуры обычным делом, привычным каждодневным ритуалом. Доза героина ранним утром после очередной бессонной ночи, доза героина на сумерки после очередного пустого и скучного дня, протянутого, а не прожитого. Маленький укол в нежную кожу локтевого сгиба, где сквозь живой фарфор просвечиваются голубые ленточки вен, — и весь мир рушится, осыпается, перестаёт существовать, а несчастная смятенная душа на краткое время успокаивается, горючее пламя внутри затухает, и становится легче. Если бы ещё пару месяцев назад ему сказали, что вскоре он начнёт искать подобное успокоение на кончике нестерильной иглы, он бы, скорее всего, засмеялся. Сейчас ему уже совсем не смешно. Так иногда бывает. Случается, мы не понимаем чужих демонов, пока они, эти самые черти с дьявольскими крыльями, лично не постучатся в наши жизни. Шигараки дрожащими пальцами без всякой осторожности разрывает пластиковый пакетик, просыпав его ценное содержимое на стол, ругается, но не убирает. Когда ты в наркотической зависимости, на многие вещи становится всё равно — например, как ты выглядишь, как ты держишься на людях, как часто ты покидаешь свою каморку и в каком она состоянии. На многое уже плевать. Парень лишь грустно и сосредоточенно смотрит карминовым взглядом на подрагивающую над язычком керосинового пламени ложку, где греется, плавится, трансформируется его единственное спасение. Лидер злодеев, уже предчувствуя скорое грядущее, окидывается на спинку подранного дивана — одного из всего двух объектов мебели его комнаты. Небогато, но в логове злодеев лучше не сыскать. Своё четырёхстенное убежище он не покидал вот уже… интересно, сколько же? Неделю? Или месяц? А может быть, уже целый квартал? Серебристо-железная игла довольно острая, ловко и нетерпеливо скользит от кончика среднего пальца до самого локтя исхудавшей болезненно-белой руки, описывает несколько полукругов вокруг темных фиолетовых синяков — последствий его зависимости. Худая рука, перетянутая надорванным жгутом, трясётся и неприятно пульсирует, но парню всё же удаётся, пусть и ни с первой попытки, попасть во вздувшуюся вену. Томура глухо выдыхает, отбрасывает использованный уже несколько раз шприц в сторону, и тот с тихим стуком ударяется об стену. Парень медленно сползает на пол, упирается сутулой спиной в диван, прикрывает глаза, всё ожидая блаженное облегчение, когда по всем венам и капиллярам заскользит сама благодать. Только здесь, в объятиях наркотического дурмана и запаха палёного табака, Шигараки чувствует себя спокойно, только здесь он может быть самим собой, не натягивая на лицо никаких масок. Только здесь он может признаться себе, что не в порядке. Только здесь он может снова увидеть его. — Изуку… — из горла вырывается едва слышный хрип, прикрытые глаза жмурятся, боясь открываться. Вдруг он больше не придёт? Вдруг, подняв веки, он увидит лишь пустые серые стены, освещённые старой керосиновой лампой? Вдруг он снова один, и теперь останется таковым, пока не решится, наконец-то, покончить со всем? Алые глаза будто нехотя приоткрываются, сначала образовав между веками тонкую щелочку, которая всё увеличивалась и увеличивалась, пока на поражённом язвами и старыми ранами лице не расцветают красными маками пара ярких глаз, блестящих неестественным стеклянным блеском. Изуродованные губы растягиваются в искренней улыбке, хотя изначально планировали так и остаться тонкой грубой линией. Томура лениво оббегает взглядом привычную и столь любимую фигуру: тёмные завитые в крутые кудри и торчащие во все стороны непослушными волнами космы, большие светлые глаза, так и горящие изумрудным огнём, бледноватая кожа, утыканная солнечными веснушками, мягкий изгиб доброжелательной улыбки. Улыбки, столь несвойственной для их среды. В какой-то период Шигараки её ненавидел, в какой-то — непроизвольно любовался ею. Десятки раз стирал с неё кровь, когда юноша травмировался в драке, и точно так же стёр её, посмертно засохшую, с любимых губ в последний раз. Сейчас же он ждёт её, как пришествия Господа. — Эй, Изуку, — Томура не сразу замечает, что улыбается, поэтому пытается держаться прохладно, чтобы не показать своего волнения, чтобы Мидория не понял, как сильно он ждал его и хотел увидеть, — это же ты? — Ну да, — вздёрнув бровь, зеленоглазый парень удивлённо оглядывает сам себя, будто пытаясь лично убедиться в правдивости своих слов. — С чего ты вдруг спрашиваешь? — Неужели? — злодей, не сводя недоверчивого взгляда с веснушчатого лица, на четвереньках подползает к нему, всё боясь моргнуть или хоть на мгновение отвести глаза, и осторожно, едва скрывая страх и дрожь в теле, трогает пальцами чужое вполне осязаемое и твёрдое колено. — Изуку… Правда?.. Мидория отстраненно, но уверенно кивает. Шигараки пробивает озноб, мелкая дрожь пробегает по всей коже, взбивая на ней мурашки. Он здесь. Он снова здесь. Губы непроизвольно напрягаются, пытаясь скрыть горькую гримасу боли. Томура был уверен, что сумеет держать себя в руках, что сумеет вести себя непринужденно и холодно, будто фантомное рандеву ему вовсе не необходимо как воздух. Однако он ошибся, причём, не в первый раз. Дрожащие ладони накрепко сжимают чужую футболку, а невольные горячие слёзы капают вниз, разбиваясь на мелкие брызги о холодный пол. Томура, задрав край чужой футболки, жмётся мокрой щекой в горячей коже живота Мидории, все желая почувствовать живое тепло. Солёная секреция уже застилает, мутит взгляд, парень больше не сдерживается. Он снова не смог, не сумел, не удержался, сорвался. — Эй, ну чего ты? — веснушчатый парень бережно зарывается пальцами в спутанную шевелюру светлых волос, осторожно поглаживает их, просеивает между подушечками. — Тише, Томура, тише, прошу тебя. — Изуку медленно опускается на пол, заключая лицо возлюбленного в свои ладони, нежно стирая большими пальцами горючие капли, покрывая успокаивающими поцелуями щеки и обкусанные в кровь губы. — Снова ты причиняешь себе вред… Прекрати уже жалеть о прошлом. Берись за ум и смотри в будущее. Шигараки на это только едко усмехается. — Изуку… ответь всего на один вопрос, — глотая слёзы, шепчет злодей, сжимая пальцы на чужих запястьях. Только Изуку он может позволить себе касаться всеми пальцами сразу, не боясь собственной причуды, не боясь себя. Он и не ожидает от него честного и прямого ответа, но всё равно не может удержаться, чтобы не спросить. Всегда ведь спрашивал, вот уже сколько раз. — Почему ты умер? Ты ведь не заслужил этого! — Кто знает… — грустно тянет в ответ парень, прожигая зелёным взглядом пустую стену, прижимая к груди уставшее немощное тело. — Все мы не заслужили этого. Все мы заслуживали чего-то большего, но всё равно в итоге получили то, что получили. — Ты ведь не уйдёшь больше? Не оставишь меня одного? — робко спрашивает Шигараки, утыкаясь в тёплый изгиб чужой шеи. — Ты будешь здесь, пока я не усну? — Конечно. Я всегда буду здесь. Томура знает, что это чистейшей воды ложь, однако не может ничего возразить или начать бессмысленный спор. С сукой-судьбой ведь не поспоришь. Изуку больше нет. Он ушёл, покинул его. Он больше не вернётся. Но только здесь, в объятиях наркотического забытья… Здесь, лёжа на полу, чувствуя на себе столь желанные призрачные касания, ему не страшно. Он не боится себя, он не боится быть собой, он не боится одиночества. Он знает, что это лишь героиновая иллюзия, но не может ничего с собой поделать, и снова, и снова ищет спасение на кончике иглы. Только так можно уберечь себя от боли. Шигараки, обняв себя за плечи, медленно и постепенно проваливается в бредовый сон, прекрасно зная, что когда он проснётся, его снова ждёт кошмар, его снова ждёт мир без его Изуку. Но сон… Спать он не боится. Сон — его благословение. Он засыпает и не боится завтрашнего дня. Пакетик-то ещё не совсем пустой.