Hold On

Август 1987 г. Драко Малфой не плакал. Люциус сказал ему, когда он был маленьким мальчиком, что плакать неприлично, это признак слабости. В семь лет он впервые в жизни упал с метлы. Драко был высоко в воздухе — намного выше, чем ему разрешила мать, когда согласилась на покупку метлы, — но в тот день она не присматривала за ним. На самом деле рядом не было никого. Люциус находился в своем кабинете на встрече с Министром, Нарцисса пила чай с миссис Паркинсон в гостиной, а Добби был очень занят, бегая туда-сюда, удовлетворяя их прихоти. Оба родителя предполагали, что за Драко присматривает другой, а домовик ничего не замечал за своими заботами — это был типичный случай недопонимания, и Драко не мог не обрадоваться этому. Он свободно поднялся в небо, как дикий валлийский зеленый дракон. Погода в тот день была тихой, и он чувствовал себя довольно смелым, ведь ему не приходилось противостоять сильным порывам ветра. Настолько смелым, что решился бросить вызов своей матери и взлететь на максимальную высоту, которую позволяла его детская метла. А потом был легкий ветерок. Он уже начинал снижаться, но тихий шепот среди облаков превратился в сильный порыв, и, прежде чем он это осознал, он уже несся к земле. Нарцисса никогда не была так благодарна за чары поместья, которые предупреждали ее, когда Драко был ранен. Он приземлился на локоть. Ему потребовалась минута, чтобы осознать случившееся. Сначала он даже не заметил, что его рука была сломана — он был слишком занят, глядя широко раскрытыми глазами на приближающихся родителей. Только когда его мать протянула ладонь, чтобы помочь подняться, он почувствовал. Протянул руку, а потом отодвинулся и скрутился в позу эмбриона. Он плакал от боли. Добби всегда отлично справлялся с лечением, но его мать настояла на поездке в больницу Святого Мунго, чтобы убедиться, что все кости срослись правильно. Его отец утверждал, что это — урок, который только закалит Драко, но Нарцисса была с ним не согласна. Люциус едва успел взять свою трость, как она схватила сына на руки и ступила в камин. Кабинет целителя был светлым и ободряющим: на мятных стенах висели яркие картины с танцующими волшебными существами — но каждый волшебник знал, что кентавры не бегают по тропинке из маргариток. Целитель был добрым и внимательным, в конце визита колдомедсестра дала ему сахарное перо за то, что он был «маленьким джентльменом» во время осмотра. Локоть больше не болел, и мать тоже поощрила маленького сладкоежку, взяв его на мороженое во «Флориан Фортескью». После этого дня он больше не возвращался в Мунго. По крайней мере, до рождения сына. Ноябрь 2008 г. Скорпиус Гиперион Малфой появился на свет с белыми тонкими волосами и фарфоровой кожей. Он был Малфоем во всех отношениях, но только когда новорожденный открыл глаза, мир Драко сдвинулся со своей оси. Они не были серыми, как все ожидали. Глаза были большими, любопытными и золотисто-карими. День, когда родился его сын, стал самым счастливым в жизни Драко. Он знал это, когда колдунья положила Скорпиуса на грудь Гермионе, и он впервые увидел своего краснолицего мальчика. Июнь 1998 г. Их история любви была идеальной, словно сказка из книжки — гораздо больше, чем Драко, как он думал, заслуживал. Он был уверен, что без Гермионы гнил бы в Азкабане. Каково было его удивление, когда он прибыл в Визенгамот на свое последнее слушание перед вынесением приговора, и увидел Поттера, Уизли и Грейнджер, сидящих на скамье. Представьте шок Драко, когда каждый выступил в его защиту. Поттер рассказал, как Драко не опознал его в поместье. Уизли вспомнил, что Малфой присутствовал на похоронах Фреда после войны, хотя Драко клялся, что сделал все возможное, чтобы остаться незамеченным. Их показания длились не больше тридцати минут. Но Грейнджер? Ее пересказ событий вполне мог стать мольбой о зачислении Драко в сан святых. Она рассказывала истории из их прошлого, будто сознавалась в преступлении — казалось, вина за раскрытие их секретов съедала ее заживо, а его редкие моменты порядочности были ее крестом на плечах. Она рассказала одетым в сливовые мантии судьям о вырванных страницах о Василиске на втором курсе, предупреждении, что Пожиратели смерти вторгнутся на Чемпионат мира по квиддичу перед четвертым курсом, о том, как он на шестом курсе отвел ее в сторону и сказал, чтобы она спрятала свою семью где-нибудь — на этом моменте он пожалел, что не взял с нее непреложный обет хранить все в тайне. В тот год он был таким одиноким, и ему нечего было делать, кроме как чинить старый шкаф и думать о медово-карих глазах. Показаний Поттера и Уизли было бы достаточно. Мерлин, Поттер мог бы ничего и не делать, кроме как читать алфавит, и этого хватило бы, чтобы очистить имя самого Волдеморта. Но заявление Грейнджер держало всех в зале суда в заложниках в тот день, заставляя задуматься о поступках, которые они совершили перед лицом собственной смерти. — Мы все в чем-то виноваты, но… — сказала она, соскальзывая с места для свидетелей и приближаясь к ржавой камере в центре комнаты. Он едва не вздрогнул, когда она протянула руку внутрь и взяла его за запястье, чтобы вытащить ее наружу. С храбростью она показала его предплечье, окрашенное ненавистью и сожалением: — Разве не думаете, что он достаточно наказан? Июль 1998 г. «МАЛФОЙ НА СВОБОДЕ» — такой заголовок был напечатан на первых полосах всех крупных новостных изданий следующим утром. Через неделю он получил письмо о том, что его приняли на работу в Министерство, на которую он никогда не подавал заявку. Спустя месяц Драко увидел ее у двери своего офиса с протянутой карточкой. — Я устала ждать, когда ты меня спросишь, — сказала она с поразительной ухмылкой, почти скрывающей ее покрасневшие щеки. — Спрошу тебя о чем? — он посмотрел на белую карточку с ее именем, должностью и номером. — Грейнджер, зачем мне твоя… — он снова поднял глаза, чтобы узнать, почему она дала ему свою визитку, но она уже свернула за угол в конце коридора. Он перевернул белый прямоугольник. Наверху было нацарапано «Ужин сегодня вечером», а внизу указаны время и адрес. Он улыбнулся про себя, сунул карточку в карман пиджака, и направился к каминам. Ему нужно было подготовиться к свиданию. Сентябрь 2005 г. В тот год они впервые праздновали ее день рождения как молодожены. Они только что вернулись из медового месяца всего за три недели до праздника, и Гермиона была бы более чем довольна тихим романтическим ужином дома — конечно, у Драко были другие планы. На мгновение воцарилась тишина, когда он снял с ее глаз повязку, и она обнаружила, что стоит на заднем дворе поместья. Гермиона посмотрела вниз и в недоумении уставилась на гладкую черную метлу. — Ты… ты подарил мне метлу, — она ​​хотела задать вопрос, но фраза прозвучала как утверждение. Она улыбнулась, пытаясь скрыть замешательство. Он улыбнулся ей в ответ, сияя как ребенок на Рождество: — Технически это моя метла. — О, — осторожно ответила Гермиона. — Ну, это очень мило. Спасибо те… Драко разразился смехом и заключил сбитую с толку ведьму в теплые объятия. — Я думал, что возьму свою любимую жену в полет, — начал он, и прежде, чем она успела возразить, его руки уже были подняты в самодовольной защите. — Знаю, что у тебя был неприятный опыт, но я хочу показать, каково это — летать с опытным профессионалом. — Несколько сыгранных игр в квиддич за команду Слизерина вряд ли делают тебя опытным профессионалом, — поддразнила она. — Ты ранила меня, ведьма! — Драко на мгновение притворился оскорбленным, игриво прижимая руку к сердцу. Не теряя ни секунды, он вытянул левую руку в сторону, и ручка метлы легко прильнула в его ожидающую ладонь. Он перекинул ногу, а затем повернулся к Гермионе, жестом предлагая ей сесть перед ним. — Я не могу ждать вечность, давай, Грейнджер. Гермиона изобразила такую же фальшивую боль, как и он несколько мгновений назад. — Для тебя я — Малфой, — добавила она с ухмылкой. К его большому удивлению, она с легкостью скользнула на место перед ним. Он провел ей краткий инструктаж о том, как сила захвата и наклон могут повлиять на полет, и заверил ее, что она не должна волноваться. — Я тебя поймаю, — пообещал он, шепча ей на ухо, когда наклонился вперед и схватился за метлу прямо возле ее рук. — Держись. Май 2009 г. Каждый осмотр после рождения Скорпиуса заканчивался прекрасными новостями. Скорпи развивался, и тело Гермионы зажило быстро и без каких-либо осложнений. Все было идеально. Пока не перестало быть таковым. Предполагалось, что это будет обычный послеродовой осмотр. Фактически, он был последним аж до визита в двенадцатимесячном возрасте. Драко хотел пойти с ними, но Отдел Тайн совершил революционное открытие со старым артефактом, и он знал, что у него будут проблемы с начальником из-за пропуска, но он был готов сделать это для своей семьи. Неудивительно, что Гермиона настояла на том, чтобы он пошел на работу. Она сказала, что это будет обычный визит, и пообещала, что, если он действительно захочет, то сможет прийти на следующий осмотр. Когда наступило утро посещения, Драко поцеловал жену и сына на прощание и неохотно ступил в камин. На осмотре все было нормально. Как и ожидалось, Скорпиус был счастливым и здоровым ребенком. Когда последовала проверка Гермионы, все началось как обычно. Она обменялась любезностями с целительницей и рассказала, как хорошо поживает ее сын, но когда палочка колдомедика замерла над ней, она сразу поняла, что что-то не так. Прежде чем она успела спросить, целительница извинилась и привела с собой коллегу. И еще одного. И еще. «Заболевание сердца», — единодушно согласились они. По словам целителей, это был один из самых редких побочных эффектов от Круциатуса. Не имея возможности вернуться домой с сыном, Гермиона трижды безуспешно пыталась вызвать патронуса. В конце концов, она сдалась и послала сову Драко на работу. Он был рядом с ней менее чем через пятнадцать минут. — Четыре месяца, — с мрачной торжественностью сообщил целитель. — Шесть, если ей повезет. Какая дурацкая шутка: болезнь сердца стала причиной смерти человека с самым большим сердцем, которого он когда-либо знал. Июль 2009 г. — Драко, — сказала она, когда ее ладонь соскользнула с его щеки к задней части шеи. Она произнесла его имя, будто оно было сахаром на ее языке — будто оно никогда не было синонимом фанатизма, смерти и зла. — Я начинаю уставать. Он почувствовал, как она прижалась к его груди, и его руки инстинктивно обвились вокруг талии, чтобы поймать. В те дни он держал ее все больше и больше. Он так хотел, чтобы обстоятельства сложились иначе. — Тогда давай вздремнем, милая, — пробормотал он ей в ухо, делая глубокий вдох над ее буйными кудрями. — Ужин будет только через два часа, так что у нас есть достаточно времени, чтобы отдохнуть. Она уткнулась лицом в изгиб его шеи, и он почувствовал, как она качает головой. — Не так, Драко, — ответила она. Гермиона отстранилась и вытянула шею, чтобы взглянуть на него. Его сердце упало на пол, когда золотые глаза встретились с его серебристыми. Это так несправедливо. Даже жестоко несмотря на то, что они еще были живы. — Я устаю бороться… — Гермиона, я… — Послушай меня, — она снова положила руку на его щеку и одарила улыбкой. Широкая, яркая, настоящая чертова улыбка, от которой ему захотелось вырвать сердце из собственной груди. — Я не хочу больше ссориться. Ты нанял лучших целителей из дальних уголков земли. Мы сделали все, что могли. Как, во имя Мерлина, она могла говорить так спокойно? — Никаких больше целителей, — продолжила она. — Я не хочу тратить остаток своей жизни ни на кого, кроме тебя и Скорпиуса, ладно? После ее просьбы наступила тишина, и Драко сглотнул, прежде чем неохотно кивнуть. Он использовал каждую оставшуюся каплю самоконтроля, чтобы сдержать слезы, чувствуя себя так, будто подписал с ней добровольный смертный приговор. Она наклонилась, чтобы поцеловать его в дрожащее горло. — Спасибо, — прошептала она, отстраняясь, чтобы снова улыбнуться. Он хотел бы знать, сколько ей осталось. Август 2009 г. Драко решил, что нет более медленной смерти, чем смотреть, как человек, которого любишь больше всего, увядает на глазах. Наблюдать, как жизнь покидает женщину, которую он любит, было все равно что смотреть, как жизнь утекает из самой земли. Октябрь 2009 г. Кабинет целителя из его детства был светлым и ободряющим, с мятными стенами и яркими картинками танцующих волшебных существ. Целитель был добрым и внимательным, и в конце визита колдомедсестра дала ему сахарное перо за то, что он был «маленьким джентльменом» во время осмотра. Он был вылечен, больше ничего не болело и мать поощрила маленького сладкоежку, взяв его на мороженое в кафе «Флориана Фортескью». Но эта комната? Это была далеко не та оживленная маленькая смотровая комната в педиатрическом отделении из его воспоминаний. Стены мятного цвета казались серыми из-за света, льющегося из штормового окна, и не было веселых кентавров, бегущих по тропинкам из маргариток. Целители были добрыми, но надежды они не принесли. Их шаги звучали в ушах Драко, как предсмертный звон. Каждый раз, когда они подходили к ее постели, чтобы искупать или промыть трубку в горле, помещенную туда только после того, как ее организм больше не мог самостоятельно принимать питательные зелья. Не было сахарных перьев, не было никакого исцеления и отсутствия боли, не было никакого мороженого в конце визита. Когда это случилось, Гермиона несла Скорпиуса к его кроватке — к его большому беспокойству, — настаивая на том, что она достаточно сильна, Драко уступил и пошел за ними. Она не сделала и шести шагов, когда упала на землю. Не имея иного выбора, Драко быстро взял жену и сына на руки и аппарировал в то место, куда, по ее словам, она никогда не хотела возвращаться. — Я чувствую, что это моя вина. Я никогда не заслуживал тебя, — в отчаянии он ходил по комнате, прижав обе ладони ко лбу. — Никогда не заслуживал нашего сына. Я провел годы, ожидая подвоха… Теперь, когда он случился, я чувствую, будто желал его. Она не открывала глаза больше недели. Колдомедики сказали ему, что не осталось ничего, что они могут сделать. Ничего, кроме ожидания. Поэтому он ждал. Он и думать не смел о выходе из мятного кокона депрессии. Вместо этого он был рядом с ней. Читал ей «Ежедневный пророк» по утрам и новую книгу после обеда. Он заплетал ей волосы, причесывал их и снова заплетал, потому что ему нравилось, когда она играла с его волосами. Но чаще всего он говорил с ней. Драко вел целые беседы, будто она слушала — потому что она слушала. Конечно, слушала. Он обсуждал политику, историю и искусство. Когда он предположил, что Гермиона устала слышать о вещах, в которых, как он знал, она разбиралась лучше, чем он сам, Драко начал рассказывать ей истории из своего детства в поместье и воспоминания о тех временах, когда они вместе учились в школе. — Даже тогда я знал, что люблю тебя, — признался он, потирая тыльной стороной ладони ее желтоватую впалую щеку. — Но был большим мерзавцем, чтобы рассказать тебе. Как бы я хотел признаться раньше. Утро седьмого дня было особенно ужасным. Драко уговорил Пэнси вывести Скорпиуса на свежий воздух, потому что унылая больничная палата — не место для ребенка. В тот момент, когда Пэнси со Скорпиусом на руках переступила порог, мониторы, подключенные для сканирования жизненно важных органов Гермионы, начали выходить из строя. Колдомедики и целители неустанно работали над ее стабилизацией, последний, кто покинул комнату, задержался в дверном проеме, встретив умоляющие глаза Драко печальным понимающим взглядом. Вскоре после этого ушла Пэнси, оставив Скорпиуса в сером кресле с откидной спинкой в ​​углу комнаты напротив кровати. Драко Малфой никогда не плакал. Пока не убедился, что потеряет любовь всей своей жизни. Солнце быстро ушло с неба, и впервые с тех пор, как они прибыли в мрачную зеленую комнату, целый день прошел в полной тишине, пока Драко ломал голову над тем, чтобы подобрать нужные слова. — Ты… Ты не можешь этого сделать… — голос Драко прозвучал хрипло. Он снова начал ходить по комнате. — Ты не можешь покинуть нас. Не Скорпиуса. Только не так. Была ночь, и при слабом освещении в комнате она выглядела почти нормально. Возможно, немного приболевшей, но… нормально. Как будто она могла повернуться, протянуть руку и попросить бутылку газировки, чтобы она могла «вернуться к заботе о своих мальчиках». Внезапно он почувствовал слабость и уперся в перила у изножья ее кровати. — Это несправедливо, — сказал он. — Это нечестно по отношению ко мне, но особенно по отношению к Скорпиусу, — внезапный поток слез начал катиться по его щекам. — Несправедливо, что он никогда не сможет узнать сам, насколько удивительна его мать. Несправедливо, что он узнает о нескончаемых чудесах Гермионы Грейнджер только в школе — как она победила самого темного волшебника, которого когда-либо видела история. Давай смотреть правде в глаза — Поттер и Уизли не имели бы ни малейшего шанса без тебя! Он сделал паузу, насмехаясь над своей привычкой готовиться к словесной порке после того, как поставил под сомнение компетентность ее друзей. Но когда его встретила холодная, неподвижная тишина, он отдал бы все, чтобы услышать ее прекрасный голос, отчитывающий его в последний раз. — А потом он узнает, что его сильную, самоотверженную, храбрую маму у него украл чертов побочный эффект от пыток! И как его жалкий отец-Пожиратель Смерти не смог ее спасти! Он оттолкнулся от перил и крепко схватился за волосы, уверенный, что сойдет с ума, прежде чем выйдет из комнаты. — Наш сын… У него мои волосы, мой нос — когда моя мама показала тебе фотографии с новорожденным мной, ты сказала, что он — моя идеальная копия. Но он еще маленький, и кто сказал, что он, не облиняет, а потом его волосы снова отрастут, такие же темные и непослушные, как у тебя? Или он унаследует те же веснушки, что и у тебя на плечах? Может быть, он возненавидит квиддич и будет читать твои…Черт… Твои старые копии «Истории Хогвартса»? Он… Драко подавился словами. — У него твои глаза, Гермиона, и… Он прикусил язык, пока не почувствовал вкус железа, и упал на колени у ее постели. Драко взял ее руку в свою и нежно поцеловал костяшки пальцев. Сделав еще один неглубокий вдох, он неохотно собрался с силами, чтобы снова заговорить, подчиняясь чувству поражения. — Как я должен смотреть на нашего сына, когда все, что я вижу — как ты смотришь на меня? Он оставался почти неподвижным рядом с ней, периодически массируя ладони и руки, бормоча молитвы, горести и клятвы над ее кожей. — Пожалуйста. Пожалуйста, Гермиона… — умолял Драко сквозь боль в горле и тяжелые слезы. — Ты не можешь уйти. Ты не можешь. Я…Ты нужна нам. Время между каждым сигналом кардиомонитора становилось все длиннее и длиннее. Прерывистые, задыхающиеся рыдания превратились в беззвучные крики. Его дрожащие плечи застыли, и он почувствовал, как его живот сжался. — Пожалуйста, просто держись, пожалуйста. Через мгновение единственными звуками, наполнявшими комнату, были его мучительные рыдания и длинный гудок.