first
12 мая 2021 г., 18:16
Чонсон раздражённо выдыхает, отбрасывая пустой тюбик тонального средства на столик, и падает на кровать, устало прикрывая ладонью глаза. Плакать от обиды не хочется, но вот кричать на эту жизнь — очень даже. Зачем вообще веснушки существуют?
Мама с детства говорила, что это поцелуи солнца, поэтому часто сама целовала сына в нос или щёки, где находились приличные скопления рыжих точек. А он считал — да и сейчас продолжает, — что веснушки — сущее наказание. Причём беспочвенное и беспричинное наказание! Чонсон любит себя, своё тело, но как бы ни пытался, эту часть принять не может до сих пор.
Он вновь поднимается с кровати и ищет в сбившемся в одну большую кучу — его настроение, если бы могло, то выглядело бы абсолютно также, — пледе смартфон с единственной целью — отменить или хотя бы перенести на некоторое время встречу с Хисыном. Конечно, так поступать не особо красиво, всё-таки они не виделись несколько дней из загруженной учёбы обоих. Но с пятнами тоналки на щеках и мигающих, словно лампочки на елках в рождество, веснушках он себе выйти просто не позволит. Под маской половины лица не видно, но кого это волнует, правильно?
Чонсон наконец находит телефон под подушкой, куда закинул его ранним утром, чтобы не бесил сильно и не тратил последние нервы на подъём, и включает, сразу получая несколько сообщений от Хисына с предложениями перенести встречу буквально минут на тридцать из-за возникших проблем с водой в квартире. Вновь выдыхает, но уже облегчённо, и сверяет время. Он успеет сбегать в магазин за новым тональным средством, собраться и прийти в кафе. Просто великолепно! Чонсон пишет ответ, закрепляя собственные слова улыбающимся смайликом, чтобы не волновался по этому поводу сильно, и уходит в ванную смывать весь ужас на лице.
Спустя пару минут приходит голосовое с благодарностями, и Чонсон улыбается, собираясь на улицу и надевая маску. В подъезде здоровается с доброжелательной и часто угощающей его женщиной этажом выше, гладит собачку соседа, оставленную без присмотра, и жмёт руку Николасу, переехавшему к ним в высотку несколько дней назад.
Сеул встречает его оживлёнными тротуарами, спешащими людьми и автомобилями. Он идёт в сторону косметического магазина, который находится в паре кварталов от дома, чуть не сбивает с ног странного парня в кепке, натянутой по самые глаза, и сдерживает себя, чтобы не обматерить его. Под ноги смотреть надо!
Чонсон входит в прохладное помещение, салютуя одной из работниц, с которой знаком с рядом стоящего в детском саду горшка, хотя имя вспоминает, только подойдя к ней, но в этом никогда не признается.
— Есть новинки, но твой любимый на месте. Ожидает, — весело щебечет она, идя следом и показывая мимолётно на недавно завезённый товар, и улыбается широко, что видно даже под маской.
Говорят, счастье не скроешь. Чонсон не знает, какие радости бывают у консультанта по имени ким согён, но улыбается в ответ и находит нужное тональное средство. Пронесло. Он оплачивает картой, едва не вылетая из магазина и в последний момент вспоминая о правилах приличия. Но кому они нужны, когда до свидания остаётся буквально сорок минут?
Чонсон бежит домой и одёргивает самого себя — если вспотеть прямо сейчас, то придётся снова сходить в душ, времени на который совершенно нет, — сбавляя шаг и остерегаясь странных парней и кепок. В подъезд он входит, молясь, чтобы не встретить никого. Кажется, бог слышит его, потому что в лифте и коридорах довольно пусто, и из присутствующих знакомых лиц нет.
— Как говорится, если проблемы, то либо большие, либо сразу и много, — бурчит он, пытаясь в пятый раз попасть ключом в замочную скважину, психует и ругается на английском, открывая дверь.
На ходу скидывает обувь, спешит в ванную, а после в спальню и проверяет уведомления. Хисын пишет, как соскучился, как ненавидит всё это, обещает заплатить за кофе в знак признательности за долгое ожидание, и Чонсон ласково улыбается, подтверждая всё написанное сердечком.
На нанесение тонального крема уходит немного больше времени, чем планировалось, но часы показывают возможность не опоздать. Тем более, чувствуется внутри гордость и полное удовлетворение — веснушки никто не заметит. Он минут пять стоит перед раскрытым шкафом и горой выложенных на постель вещей, называя предыдущие варианты, подобранные заранее, полной ерундой. Перед хисыном, который опоздает хоть на весь день, хочется выглядеть бесподобно. Поэтому он останавливает выбор на мятном свитере, белой рубашке и бежево-коричневых брюках. Подобные образы ему несвойственны, но причина всё та же — старшекурсник Ли Хисын.
— Я иду, — говорит Чонсон, вновь закрывая квартиру, и слушает в телефоне, как обсуждают что-то на фоне мастера.
— Хорошо, я тоже скоро должен подойти. Дождёшься меня в кафе? — шепчет Хисын, отвлекаясь на сантехников, и Чонсон хмыкает.
— Нет, не дождусь. Выпью весь кофе, оставлю счёт и уйду в закат, — он язвит на глупую просьбу и наслаждается тихим смехом, спускаясь по лестнице.
— Я всё равно найду тебя, так что плохой вариант, — но Хисын снова извиняется, обещая поспешить, и отключается.
Чонсон остаётся в одиночестве и тишине, подключая беспроводные наушники к телефону. Смотрится в тёмное отражение экрана, поправляя волосы, и быстро шагает в сторону выбранного Хисыном кафе.
Дорога под любимую музыку получается весёлой и быстрой. О приходе нового посетителя оповещает висящий на двери колокольчик — как банально, — а по телу разливается тепло и уют оказавшейся небольшой кофейни. Мебель и оформление доказывают предназначение места — цвета в основном кофейные и бежевые, а столики выполнены в форме зёрен. Он усмехается и садится рядом с окном, заказывает чай с лимоном и чизкейк, оставляя желание поужинать намного плотнее на потом.
Хисын появляется в кафе, запыхавшийся, с красными щеками и растрепанными волосами, которые укладывал наверняка довольно долго, когда тарелка из-под десерта уже стоит пустой. Извиняется перед Чонсоном, садясь рядом и сжимая руку под столом, чтобы другие не заметили. Он убирает пылинки с чёрных брюк и расправляет складки на белоснежной рубашке. Какой контраст — классика и не сладкая вата.
— Я заказал нам кофе. Всё остальное на твой вкус, — сообщает Чонсон и ласково приглаживает волосы, пока Хисын пытается отдышаться и кивает в знак благодарности, вытирая пот с шеи. — Ты мог и не торопиться. От ожидания умер пока что только хатико.
Хисын смеётся, упираясь ему лбом в плечо, и напоследок выдыхает.
— Это было бы нечестно по отношению к тебе, — Чонсон закатывает глаза, называя его глупцом, раз думает так, и интересуется, что за проблема возникла, из-за чего свидание пришлось перенести.
***
Вечер вместе они решают — на «Камень-ножницы-бумага», конечно, — провести в доме Хисына, так как тот находится близко от парка, в который они зашли после кино по чистой случайности. Хисын разбирает пакеты с продуктами, расставляя всё по своим местам в шкафчиках и холодильнике, а Чонсон занимается ужином, не желая тратить последние силы на какие-то изыски. Загружает рис в рисоварку, нарезает овощи и ставит воду для рамёна, зная любовь своего парня к лапше. И как только не надоело есть одно и то же? Это он и спрашивает, оборачивается с ножом в руках, и Хисын усмехается, пожимая плечами. — У тебя рамён очень вкусный получается, — он подходит ближе, обнимает крепко со спины, ставит подбородок на плечо, наблюдая за процессом, к которому его стараются не подпускать ради безопасности обоих и сохранности квартиры, и целует хрящик уха, пряча лицо в тёмных волосах. Чонсон хмыкает, но улыбается, прижимаясь ближе, и отвлекается на закипающую воду. Закидывает две порции лапши и проверяет рисоварку, всё также находясь в тёплых — даже горячих, как солнце, — объятиях. Хисын помочь хочет, но строгий взгляд, обещающий убить, если он вдруг приблизится к чему-то шипящему, бурлящему, заставляет отступить — Чонсон в этом деле намного опытнее и ловчее него. — Люблю тебя, — шепчет он, замечая мило алеющие от смущения щёки. Они вместе почти полтора года, за это время пора привыкнуть ко всему, но тихие признания в чувствах — то самое, что до сих пор заставляет предательски краснеть. — И я тебя, хён, — Чонсон упирается спиной в чужую грудь, облизывая губы и стараясь не краснеть ещё больше. Ну, он же не школьник, в конце концов, так почему щёки горят?***
Хисын меняет положение их тел, закрывая крышку ноутбука, чтобы не мешал, нависает сверху, седлая крепкие бёдра, и с жаром целует, упираясь рукой в спинку дивана. Сминает податливые губы, ожидая разрешение и свободной ладонью оглаживает бока. Он резко отстраняется, переходя поцелуями на шею, пока Чонсон прерывисто дышит, откинув голову назад для большего удобства и сжимая пальцами рубашку на спине. Он усмехается, прикусывая нежную кожу и тут же целуя, будто извиняется, но Чонсон-то знает, что это не так, закатывая глаза от удовольствия. Тихо стонет из-за продолжающихся лёгких укусов, чувствует пальцы на шее и то, как Хисын внезапно останавливается. Он непонимающе выгибает бровь, поднимая голову и замечая чужой меняющийся взгляд. — Ты снова замазал свои веснушки, Чонсон-а? — тихо спрашивает старший, садясь на диван и размазывая по пальцам тональный крем. От его тона по коже бегут мурашки — холодного и чересчур спокойного. Такого, когда Хисын старается себя сдерживать. Чонсон прикрывает глаза, морщаясь от осознания собственного прокола. — Ты же знаешь, как я их ненавижу, — шипит он, смотря в упор на цокающего парня, и тоже садится. Берёт одну из диванных подушек и сжимает в руках до побелевших костяшек. Между ними словно стена, и Хисын вздыхает, убирая пряди волос с лица. — Не нужно от меня прятаться, — водя большим пальцем по кулакам, просит он, двигается ближе и вновь обнимает. — Я люблю твои веснушки, Чонсон-а. Они часть тебя, от которой не избавиться. Пожалуйста, перестань их замазывать. Они прекрасны так же сильно, как и ты. — Но они отвратительные! — восклицает Чонсон в плечо Хисыну, быстро моргая. Он давно не слушает окружающих, забив на их мнение, но веснушки с ним с детства, поэтому иногда вспоминаются обидные слова и разного рода оскорбления одноклассников и случайных детей. — Нет, — твёрдо повторяет Хисын, беря его лицо в руки и бережно стирая слой тонального крема с щёк и носа. Чонсон пытается вырваться, хотя бы остановить, но получает только пальцем по лбу. — Я помогу тебе полюбить свои веснушки. Не замазывай их хотя бы рядом со мной, пожалуйста. Чонсон наконец отбивается, мстит за красный лоб тычком в бок и обиженно надувает губы, кидая в Хисына подушку, которую до этого держал. А сверху прибивает ещё одной, вставая с дивана и уходя в ванную. Смысла наносить заново тоналку нет, но ходить с остатками неудобно. В зеркале он рассматривает своё недовольное лицо — веснушки на носу, щеках, которые хорошо заметно, особенно на свету, — но крик из гостиной «Я снова сотру весь твой тональный крем!» заставляет показать прикрытой двери язык и всё-таки умыть лицо. Переступить через себя очень сложно, но он вытирается полотенцем и даже не смотрит в зеркало, возвращаясь к парню. — Я ударю тебя, если кто-нибудь хоть что-нибудь скажет про мои веснушки, понял? — шипит он, садясь рядом, и Хисын, посмеиваясь, кивает. — Без проблем, любимый. — Но сначала я ударю того, кто это скажет, — добавляет Чонсон немного агрессивно и слушает громкий смех, слабо улыбаясь. — Конечно, Чонсон-а. Мы вместе побьём того, кому не понравятся твои прекрасные веснушки. Люблю тебя, — Хисын прижимается своими губами к его, вынуждает лечь обратно и мурлычет, чувствуя ловкие пальцы в волосах на макушке. Чонсон отвечает на признание на английском чуть позже, выстанывая имя старшего.
