Поверх барьеров

Алине ужасно неудобно. Николай уже полчаса выливает ей душу на, казалось бы, безответную любовь; Назяленская не обращает на него абсолютно никакого внимания, а сам он, конечно же, не будет унижаться ради Зои, которая якобы занята на работе. — Знаю я её работу, — выплёвывает Ланцов и стучит крепким стаканом с виски по полированному столу, видимо, оставляя тонкие, незаметные простому взгляду полосы в виде кривых линий. — Угодить начальнику отдела! Не бумагами и умопомрачительной выполненной работой! Хотел бы я свернуть шею этому Оретцеву! Алина лишь вздыхает, оглядывается на настенные часы в холле, замечая, что время визита подошло к концу, и выпивает жалкие остатки холодного капучино со странной горчинкой. Кириган наверняка заждался её в гостиной. — Николай, мне пора, — тормошит его Старкова, аккуратно убирая его светлую чёлку со лба. Волосы совсем в беспорядке. — Эй, Ланцов! Очнись! Николай гудит что-то похожее на согласие и, подняв голову со стола, стонет от усталости. Конечно же, он устал: его отец, Александр Ланцов, заставил его перебрать всю документацию во избежания казусов при встрече с шуханцами и фьёрданцами и устранить несущественные недочёты, которые имели бы вес у конкурентов и потенциальных сотрудников. Теперь он желает опуститься в кровать и забыться крепким сном, где, возможно, присниться Назяленская, что в очередной раз решает пожертвовать какими-никакими отношениями, предпочтя те работе и Мальену Оретцеву. Алина вздрагивает от неожиданного и повторного стука стакана Николая, желая, чтобы он прекратил самобичевание, что полосует его сердце и душу своими склизкими когтями одиночества и упрямства, которые поддерживают в Ланцове ту искорку, дающую ему силы для общения с Зоей, что волнует только карьера и её короткая, с кочками лестница, взобраться на которую слишком сложно без необходимой поддержки. Оретцев — её милый Мал, с которым она прошла через огонь и воду — решил, что лучше занять Зою чем-то таким, чтобы на личную жизнь не оставалось времени, и она, чёрт возьми, приняла это, словно ей предложили повышение, премию и отпуск вместе взятые. Конечно, Старкова понимает, для чего именно делает это Мал, однако думать становится тошно и невыносимо, потому что Мал… Ну, он Мал. Он не может так поступать с друзьями. Ланцов скорбно, точно потерял кого-то из многочисленных родственников, склоняет голову и надувает губы. Естественно, выпитые квас и спиртное влияют на рациональную часть сознания Николая, но это не отменяет того факта, что он и вправду дуется на Зою так сильно, что, кажется, вскоре он заблокирует её номер в телефоне и перестанет с ней общаться вовсе. Алина не может винить его в этом: иногда Назяленская ставит глупые принципы на первое место, совершенно забывая о семье и как бы парне, скучающем по ней. Алина игриво, чтобы поднять другу настроение, щёлкает его по носу и щекочет подбородок. Николай щурит глаза и, вздыхая, смотрит на циферблат часов в холле, улавливая взглядом вход в гостиную, где расположился два часа назад агент Кириган, даже не снявший тёмное пальто с кожаными перчатками, обтягивающими ладони чётко и по строгим линиям костяшек. — Тебе пора, да? — нарушает молчание Николай и прилагается все усилия, чтобы его голос не звучал как у алкоголика со стажем. Хотя ему недалеко от этого почётного звания. Если Зоя отменит их поездку в Новокрибирск, он точно сопьется от несправедливой судьбы. — Уверена, что не хочешь остаться, Алина? Она поджимает губы и смотрит в окно, на бушующую стихию, что не даёт выйти на улицу; дождь сильнее льёт, словно из ведра или чего побольше, и дороги не разобрать, но… В конце концов, дома, в своей мастерской ей будет лучше и комфортнее, чем в доме Николая под постоянным наблюдением камер, установленных по периметру жилплощади. Это слишком для сиротки из Керамзина. Поэтому Алина только пожимает плечами и оставляет несъеденную шоколадку на столе. — Нет. Уверена, что Кириган справится с дорогой. Он же работал на твоего отца. Наверняка прошёл целую войну. Николай сжимает губы и противится улыбке, хотевшей раскрасить его бледное от выпитого алкоголя лицо с видимыми синяками под глазами, слипающимися от усталости и недосыпа. Алина здраво рассуждает, что пора-ка её другу укладываться в кроватку, не дожидаясь Зои с работы. Вряд ли она сегодня приедет, учитывая, что Мария и Надя рассказали Старковой по секрету, — это между нами, хорошо? — что в компании Мала «Усилители» полным ходом идёт особое тестирование пока незапатентованного фабрикаторского изделия под названием «Олень». Главной назначили Зою и даже привлекли из «Малого дворца» Давида, с удовольствием принявшего вызов. Но не стоит Николаю об этом знать. Ему нужен отдых. — Николай? — Да? — Ты ведь знаешь: ждать не стоит… — Полагаю, что да, — он отставляет стакан и бодро, даже слишком, встает со стула, покачнувшись, но вовремя вставшая вслед за Ланцовым Алина успевает удержать друга от больного столкновения с крепким кафелем без подогрева. — Вау. Спасибо. — Протрезвеешь — поблагодаришь, — вырывается у Старковой, ведущей друга через холл и заглянувшей в гостиную — Кириган на удивление спит крепким сном. Ну, она предполагает, что крепким: его не будит даже не слишком тихое кряхтение Николая. Пробормотав что-то про алкоголиков себе под нос, Алина со стонами и борьбой поднимает Ланцова по лестнице на второй этаж дома, где находится его комната. Друг отчаянно сопротивляется: видимо, захотелось ему продолжить пить, хотя сам же и принял решение перестать. «Ланцовы такие непостоянные», — думает с ворчанием Алина. Кое-как уложив в постель Николая и заботливо стянув с него обувь, Старкова плотно закрывает дверь комнаты Ланцова, чтобы с шумом спуститься по лестнице на нижний этаж. Войдя в гостиную и снова увидев безмятежно спящего телохранителя, ей становится совестно. Будить его? Или лучше пусть поспит? В конце концов, он столько работал и ни на секундочки не закрывал глаза, словно готовился к апокалипсису. Но мягкое фыркание, исходившее от Киригана, решает всё за неё. Она сдаётся и идёт к платяному шкафу, доставая оттуда два согревающих, мохеровых пледа, одним которым накрывает телохранителя, что с дрожанием ресниц хватается за плотную ткань, а со вторым шествует до второго дивана, стоящего противоположно тому, на котором уснул мужчина. Вздыхая, Алина ложится на мягкий, но — проклятие! — скрипучий предмет интерьера и разворачивает плед, накидывая его только на ноги. Он оказывается весьма коротким, но вполне тёплым. Этого достаточно, чтобы не замёрзнуть ночью. Дождь продолжает барабанить падающими каплями, отчего окно испещряется тонкими, толстыми прозрачными полосами. Этот звук начинает нервировать Алину, но каким-то чудом спустя несколько долгих минут она любовно заключается в объятия Морфея, что с благоговением устраивает ей идеальный кошмар.

***

Во сне она чувствует дыхание позади себя и то, как плед ложится на её замерзшее тело и натягивается ближе к шее. Она ощущает невесомый поцелуй в висок, нежное и осторожное скольжение пальцев — таких мягких и тёплых — по своим лунно-белым волосам и острый шёпот, который различить она не в силах, потому обречённо вздыхает. — Тшш, — кто-то шепчет, словно успокаивает её, находящуюся между реальностью и сладким сном. В последнее мгновение, которое красуется белой вспышкой, она слышит покровительственный тон, и её сердце разбивается от этих кинжальных слов, надрывающих её душу. — Спи, Алиночка. Она спит. Правда, не по своей воле. Она уже не слышит, как в коридоре раздаётся отвратительный голосок Василия Ланцова. — Братец! Я дома!

***

На периферии сознания и уплывающего небытия Алина слышит голоса, резко контрастирующие меж собой. Конечно, узнавать, что же происходит, она не желает, однако уже через мгновение её подрывают с дивана и тормошат, изо всех сил пытаясь развеять остатки сна. — Алина! Проснись! Это, определённо, голос Николая. Его спутать Старкова не может, даже если бы было острое желание. Или необходимость. Только она не понимает, что Ланцов делает на первом этаже, когда он должен видеть сотый сон в своей комнате, пуская слюни в подушку, увенчанную шёлковой наволочкой. Или мучиться от похмелья. Он немало выпил накануне. Впрочем, сейчас это не столь важно. — Не тормоши её, щенок, — слышится скрежет, исходящий с правой стороны от Алины, зверски убитой недосыпом и тем, что кошмар изъел её нервные клетки вкупе с остатками здравомыслия. — Уйди, — согревающие руки окутывают её с головы до ног, распространяя неожиданную теплоту от другого тела. — Мисс Старкова? Грудь, к которой её прислонили невыносимое мгновение назад, напрягается и дёргается, когда Алина роняет свою голову, налившуюся титановым свинцом, на ключицы прижимавшего её к себе. Старкову подтягивают ещё ближе, так, что макушка её головы упирается в подбородок человека. — Что с ней? — панические нотки проскальзывают в голосе Николая; Алине хочется заткнуть друга чем-то тяжёлым и навсегда… — Не имею ни малейшего представления. … и его тоже. — Эй, медик! — кричит Николай; горло Киригана — а это он, нет сомнений — издаёт утробное рычание. — Подойдите и сделайте, наконец, что-то стоящее! Алина стонет от резкого ультразвука, прозвучавшего набатом в разуме, словно издевка над плавающим состоянием, вгоняющим её в непреодолимую апатию. У неё создаётся ощущение, будто её накачали чем-то запрещенным, а теперь тело пожинает спелые плоды этого агонизирующего кощунства. Руки, сжимающие её до той поры, дёргаются и делают лозы тисков. Это слишком сильно. Слишком надёжно. Слишком правильно. Слишком… много. Нет. Неважно. Главное — её это успокаивает. По крайней мере, пока. Рядом с Алиной копошатся; слышится щелчок, оповещающий об открытии чего-то. Или закрытии. Потом её щеку мажут каким-то раствором, ужасно пахнущим — она отворачивается и упирается чувствительным носом в ткань рубашки. — Ты слепой? — насмешливо интересуется Кириган. Этот звук отдаётся рокотом в его горле, отчего по телу Алины бегут мурашки. — Дай сюда. Через несколько секунд движений Киригана под нос Старковой суют ватку с нашатырем, и сознание резко разворачивается поломанным калейдоскопом, оттого её и тошнит, а голова раскалывается, словно опрокинутая хрустальная ваза. — Алина! — её начинают ощупывать; руки принадлежат Николаю. Его хватку Старкова никогда не забудет и не спутает. — Святые, как ты? Может, тебе в ванную? — Неси холодную воду, щенок, — вновь слишится стальной и ровный голос Киригана. — Не забудь тряпку. Ощупывания прекращаются, и тепло от пальцев Ланцова исчезает, сменившись теплом рук её телохранителя, бережно прижимавшего её к своей груди. Алина наконец может открыть глаза, налившиеся тяжёлым чугуном, и увидеть мир в красках. — А… — её голос хрипит и сипит, будто она кричала несколько часов подряд без остановки; это сравнение ей не нравится, — что происходит? — Не волнуйтесь, мисс Старкова, — ровно отвечают Алине. — Это вас не касается никоим образом. Лучше отдохните и попытайтесь расслабиться: вы всё ещё крайне слабы. Её гладят по голове, словно непоседливого ребёнка, и Старкова вертит головой, стараясь уйти от этих поглаживаний, так нежеланных на данный момент. Конечно, хватка у телохранителя сильная, поэтому Алина перестаёт сопротивляться. Приходит Николай со стаканом фильтрованной воды и миской, наполненной, видимо, тоже холодной водой. Завидев, что его подруга в сознании, Ланцов облегчённо вздыхает и подаёт миску Киригану, который может прижимать Алину к себе одной рукой и выжимать находящуюся в водице тряпку другой. Лоб обжигает приятная прохлада, и Старкова пораженно ахает; выходит, что её кожа горячая — не температура ли поднялась за ночь? Однако расспросы она отклоняет подальше — позже — и расслабленно плюхается головой на грудь Киригана, рядом с ключицами. — Лучше? — искренне беспокоится Николай, присевший на краюшек дивана, у ног подруги, поправляя плед на ней. — Намного. — Ой, — спохватывается он. — Вот, попей. Алина благодарно кивает и сжимает зубы, чтобы стон боли не вырвался из тисков уст. Она наклоняется и попивает короткими глотками; Николай придерживает её затылок, наклоняя стакан с каждым глотком подруги. Он убирает опустевший стеклянный сосуд и ставит на столик, рядом с миской холодной воды. — И что же здесь…? — О, я так и не рассказал тебе вчера о… — Не пудри мне мозги, Ланцов, — строго произносит Алина, щурясь, отчего её лицо наверняка выглядит как у злого тушканчика. — Я столько не пила, чтобы чувствовать себя так. Это ты должен быть на моем месте. Николай с сомнением смотрит на Алину, на руки, обвивающие её, на их обладателя и кривит губы, как бы говоря, что определённо не хочет быть на месте подруги. — Я про похмелье, Николай, — устало говорит Алина. — О, так бы сразу и сказала, — бодро щебечет Ланцов, поглаживая её ладошки, поддрагивающие в его хватке. — Ну, как бы помягче сказать? — Говори уже как есть. — Ну, ночью припёрся мой дорогой братец, — Николай видит отвращение на лице подруги и печально усмехается. — Его убили. Глаза Старковой расширяются в неверии. Что? Василий Ланцов мёртв? — Одного его убили. Я был в отключке, как ты помнишь, а вот ты, моя милая, была накачена снотворным. Я могу поклясться, что та пачка капучино была целой и невскрытой, так что я не понимаю, как препарат проник в твой организм. А вот твой телохранитель, — он выразительно смотрит на Киригана позади неё, и Алина чувствует его гнев и напряжение мышц, — дрых без задних ног! И ничего не слышал! — Я уже устал тебе повторять, щенок, — угроза так и проскакивает меж стальных ноток. — Я несколько дней не спал. Естественно, я буду слишком не в состоянии проснуться от малейшего шороха! — Ты, черт возьми, бывший телохранитель бывшего президента Равки! Какого, собственно… — Замолчите. Оба. Они тушуются, и слава Святым, иначе голова Алины лопнула бы от их голосов и той информации, которая поступила несколько секунд назад. — И что же? Неужели никого из нас не подозревают? — Нет, — отвечает Николай спокойным тоном. — У тебя в крови снотворное, у меня — алкоголь, и, честно, от такой концентрации полицейские спрашивали, почему я не в могиле. Плюс — камеры в доме. На них ясно видно время, когда ты вела меня в спальню, да и в моей спальне, также как и в гостиной, где вы заснули. Убийство Василия остаётся загадкой. В голове у Алины что-то остро щёлкает, и, конечно же, кто проникает бесшумно и выходит также? — Дарклинг. Николай вздрагивает, а Кириган напрягается. — Неужели? — холодно осведомляется телохранитель. — А почему нет? — риторически спрашивает она. — Он охотится на меня. Да и он вполне мог убить и усыпить… Руки отчего-то лишь сильнее, крепче прижимают к теплому телу Киригана; Алина не жалуется, потому что голова невыносимо пустая и тяжёлая, и дополнительное разбирательство с агентом не привело бы ни к чему существенному и хорошему. Оттого она молчит, прикусывая язык. — Ладно. Я слишком устала, чтобы ещё и в Василии разбираться. И в Дарклинге, — Старкова вздыхает, пытаясь сесть самостоятельно, однако две пары рук придерживают её так, словно она в миг стала инвалидом. — Милостивые Святые! Я сонная, а не беспомощная! Николай фальшиво-обиженно поджимает губы, но сразу же напускает на себя беззаботный вид, будто в его доме не проводят обыск и не пахнет кровью. Кириган же кладёт руку на спинку дивана, чтобы, в случае чего, поспешить на помощь, и скучающе рассматривает снующих туда-сюда экспертов, следователей и фотографов. Этой толчеи Алина не заметила при пробуждении, а сейчас вполне способна разобрать в толпе лица дружков Мала. Михаил и Дубров. «Красота, — думает Старкова, чувствуя в грудной клетке небольшой укол, проходящий по всей малой территории и задевая сердечную мышцу. — Встретить дружков бывшего не то что парня, но, похоже, ещё и друга. Что может быть лучше?» Ах, да. Убийство Василия. Алина никогда не признает, что где-то внутри испытывает облегчение, не считая ужаса и отвращения. Василий — натура… чудовищная и жестокая. Он забавлялся со Старковой, издеваясь и унижая, пока хвалёный Николай не видит, не слышит. Конечно, для неё это не так уж и плохо, если считать, что вначале он был даже обходительным и вежливым молодым человеком, но после того, как Алина отказала ему… Само собой, это нанесло непоправимый ущерб его раздутому благодаря Татьяне Ланцовой эго, однако не разорвал с ней контракт на тысячи долларов. В глубине души, она была благодарна, что Николай переубедил братца насчёт этого вопроса, но растущая в геометрической прогрессии ненависть усилилась, когда Василий попытался отнять у неё мастерскую. Но, в конце концов, неприязнь была взаимной. А сейчас она односторонняя. — Мисс Старкова? Напротив дивана стоит Дубров с пометками в блокноте и с опущенной на лоб шапкой, которую он так и не снял. Алина не видела его столько времени — слава Святым — и не провидела бы столько же, но… — Допрос? — уточняет она, прислонившись к спинке дивана, случайно задев руку своего телохранителя, на которого странно поглядывает Дубров. Впрочем, ей какое дело? Скорее начнёт — скорее закончит. — Всего лишь пара стандартных вопросов, — он роется в записях и щёлкает колпачком ручки. — Итак, какие вас связывали отношения с Василием Ланцовым? Николай рядом с ней сглатывает и поворачивается, беря её за руки, поглаживая нежную кожу кончиками пальцев. — Алина, ты имеешь право хранить молчание. Если не хочешь отвечать — не отвечай. Вряд ли эта информация поможет следствию. Старкова пожимает плечами, словно это пустяк. Безусловно, то, что происходило между Алиной и Василием, сложно назвать чем-то адекватным, то же сотрудничество и контракт на кругленькую сумму, однако… Смысл скрывать? — Он был моим непосредственным руководителем и, в общем-то, боссом. Не Александр Ланцов, а его сын. Хотя я бы предпочла другого Ланцова. У Василия был скверный характер, и его недолюбливали, естественно. Я, в принципе, тоже. Поначалу он был обходителен и в меру вежлив, ненавязчив, но, когда я ему впоследствии отказала… Он стал невыносим. Я терпела. Контракт всё ещё сохранял свою силу и деньги. Так что мне было глубоко плевать на него, пока он исправно платит мне. Что ж, это всё. — Всё? Алина смешливо откидывает белоснежный локон за спину, но попадает на предплечье Киригана. Она ойкает и просит прощения. — А вы ожидали слезливую историю? — она коварно усмехается и дёргает кофту, расшитую золотыми ниточками на чёрном. — Это не по моей части. Тем более, в то время я встречалась с Малом. Смысла изменять — да и с кем? с Василием? — я не видела. Нас связывали чисто деловые отношения. С моих картин ему в карман сыпались деньги, часть отдавал мне, скрепя сердце. Всё взаимовыгодно. Дубров хмурится, но кивает, будучи углублённым в своих записях и записывающим услышанное. — Тогда ещё один вопрос: были ли у него враги? Николай закатывает глаза. — Ну какие враги? Он же маменькин сыночка! Алина против воли улыбается, ненароком вспоминая, как разбила испанский сервиз Татьяны Ланцовой, а всё, что она сделала — это бросилась к Василию, стоявшему в непосредственной близости от места происшествия, и начала судорожно осматривать и спрашивать его, не поранился ли он. Эх, давно Николай так не смеялся, как тогда. Впрочем, так же, как и Алина. — Хорошо. Вопросов больше нет, — и Дубров уходит, нахмурив брови и что-то рассказывая напарнику. После нескольких минут тяжёлого молчания меж троицы звучит голос Старковой, которая желает убраться отсюда хоть на мгновение. Легкие заполняются чем-то едким и волнующим, сердце трепещет, а голова раскалывается, будто разваливаясь на двое. — Я хочу домой, — жалко говорит Алина в пустоту. — Тогда нам следует уехать, — лаконично глагольствует Кириган и встаёт, подавая ладонь, объятую в перчатку, Алине, чтобы она смогла опереться и подняться, что она и делает с заторможенностью и неуверенностью. — Я провожу, — подскакивает Ланцов. — И почему мы не уехали ещё вчера? — напряжённо интересуется телохранитель уже за рулём. Его взгляд сосредоточен на дороге, но отчего-то Алина чувствует скользящий по ней взор. Игры помутневшего сознания? Возможно. — Ты мило спал, — выпаливает она, внезапно стесняясь откровенности. — И выглядел уставшим, вот я и не стала тебя будить. Кончики его губ внезапно дёргаются, будто при спазме. Кажется, что он улыбается, но… Да нет, быть такого не может. Он же вечно холодный, неприступный, словно скала, и равнодушный. — Спасибо, мисс Старкова. И сейчас Алина понимает, что хочет услышать от него свое имя.