never lose me

За ошибки часто приходится дорого платить. Скуало не знает, почему ему приходится платить за чужие. Руки, связанные над головой, неприятно сводит от напряжения, но это такие мелочи, право, по сравнению с другими его проблемами. Он не пойми где, с парочкой сломанных рёбер и без возможности использовать не то что меч — пламя. Что может быть лучше? Ах да… — Очнулся уже, я погляжу. Хорошо, хорошо. Дон — «бывший», фыркает про себя Суперби — Тимотео смотрит на него со странной смесью почти отеческой доброты и мягкости. От лживости его глаз варийца едва не тошнит, но он сдерживается и даже рта не открывает, чтобы не плюнуть со злости в чужое лицо. В таком положении нарываться особо не хочется — Скуало безбашенный, но вовсе не самоубийца. Его молчание Тимотео явно оценивает как страх: улыбаться начинает премерзко, подходит ближе, пару раз по щеке хлопает ладонью. — Тебе бояться нечего, дорогой. Если, конечно, согласишься мне помочь. Ещё до того, как он продолжает, Скуало /понимает/. И от едва сдерживаемой ярости его начинает мелко трясти. Дело было в Занзасе. Суперби даже усмехается едва заметно — как будто могло быть по-другому. В Занзасе и в том, что Вария «неожиданно» решила оборвать с Вонголой все связи. Поменять местоположение базы, «хозяина» — и теперь вместо прогибов под старика и взращенных им щенков преклоняла колено перед таким же сбежавшим подальше от всего этого дерьма Савадой. Вернее даже сказать, не сбежавшим, а выброшенным за ненадобностью — как только тот начал показывать старшему поколению свои зубки, его решено было заменить на более подходящий экземпляр — ребенка от одной из любовниц Емицу. И не важно, что тот по крови не подходил, зато марионетка из него была прекраснейшая. Ошибка Тимотео номер раз (не брал Суперби в расчет предыдущие миллионы). Он решил, что хранители своё Небо отпустят так просто. Это со стороны детишки покорными и мирными казались — сдерживаемые небесными цепями-поводками, — а как пиздец какой-нибудь наступал, они сразу в свору бешеных зверей превращались. Скуало знал, что Тимотео до сих пор кошмары снятся — Туман не даст вздохнуть спокойно покусившемся на своё Небо. Тем более, если Небо это его душой и сердцем было. Тогда-то, потеряв всех сильных бойцов разом, Тимотео вспомнил, — ошибка номер два — что у него, оказывается, сын есть, прекрасный и любимый. Которого — и его зверинец — можно попросить поднатаскать молодняк и стать семье опорой. Сын этот, выслушав столь заманчивое предложение, не долго думая расписал бате, куда тот может идти — далеко и надолго, а, главное, в красках. Да и сам ушел после этого, прихватив любимый вискарь. Тсуна на их приход только рукой махнул в сторону незанятых комнат — мол, ждал, что придёте, мой дом — ваш дом. Хибари на его коленях неодобрительно фыркнул и руку пришлось вернуть в чужие волосы. И вот сейчас, не найдя выхода из ситуации, в которую сам же себя загнал, бывший Дон решил, что украсть его с одного из заданий — идея преотличнейшая. (Ошибка третья, правда, никто из них ещё не знает, что последняя.) — Тебе только сказать нужно, где Занзас. Ну же, будь хорошим мальчиком. Суперби хрипло смеётся, отчего разбитые губы вновь начинают кровоточить. — Говоришь как старый педофил, старик. У того глаза темнеют на мгновение и всё лицо перекашивает в злобной гримасе, но в руки он берет себя быстро: — С детства совсем не изменился, Скуало. Все та же слепая преданность моему сыну. Но неужели не понимаешь? Я в любом случае заставлю его делать то, что желаю, вопрос лишь в том, какой ценой. Подумай над этим. Скуало думает. Думает, что живым отсюда вряд-ли выйдет, потому что даже под пытками этому уроду не скажет ни слова о боссе; о том, что слышать, как он называет Занзаса сыном, противно до одури. Именно это он в чужое лицо и выплёвывает ядом. Тимотео только головой качает, улыбается снисходительно. — Посмотрим, что ты будешь говорить после того, как я немного с тобой поиграю. *** Было не столько больно, сколько мерзко. К боли привыкнуть можно — видимо поэтому обычные методы допроса на нем и не используют — она всегда с мафиози рука об руку ходит; к отвращению к самому себе привыкнуть сложнее. Брызги чужой спермы на лице ощущаются ожогами, во рту кисло и хочется выпить не один стакан воды, а ещё лучше водки — его стошнило раза два после того, как это ублюдок заставил его проглотить все то, что изверг его дряблый сморчок. Бедра не свести от тянущей боли, на них чернеют следы от чужих пальцев — Емицу и рад был подключиться к делу. Внутри все огнем горит, и Суперби даже смотреть не хочет, что там с его задницей, одних ощущений хватает сполна. — Теперь-то, думаю, ты все нам расскажешь, да? Ты ведь не хочешь чтобы это, — перед лицом его Тимотео трясет телефоном с отвратными видеозаписями, — попало к твоему боссу в руки? Как думаешь, что он будет думать о тебе после этого? Как же глубоко они ошибаются, если думают, что ему не плевать. Он с радостью пожертвует своей гордостью и жизнью, если только Занзасу не придется снова лезть в этот змеиный клубок. Если только он останется в безопасности. — Делайте что хотите. Мне все равно, что со мной будет. — Бессмысленная бравада. На что ты надеешься? Что кто-то придет за тобой? Спасёт? Никто не знает, что ты здесь. Когда тебя хватятся, будет уже слишком поздно. Но если ты скажешь, где находится Занзас… Клянусь, я пощажу тебя. Скуало все-таки плюет в чужое лицо. Дальше он помнит только хлесткий удар и темноту уже в который раз. *** — Блять, посмеешь подохнуть на моих руках, и я никогда тебя не прощу, слышишь, мусор? Скуало слышит. И треск чужого пламени тоже. И крики боли. Это все улыбку вызывает невольную. — Не мечтай. Со мной все… в порядке. — В порядке?! Возможно, не будь он ранен, за такой ответ Занзас бы и сам хорошенько его чем-нибудь огрел. Но вместо этого только прижимает его ближе к себе, заворачивая в свою куртку, и рычит зло и отчаянно, когда Скуало дёргается слегка назад в ответ на мягкое поглаживание по щеке. Рефлекторно, сам того не желая, но для мужчины достаточно и этого. Он жалеет о том, что позволил Тимотео умереть так просто; ему и тысячи смертей было бы мало. Суперби думает, что успокоит его позднее. Когда сможет сам стоять на ногах, когда перестанут ныть ребра и все остальное тело. Когда он смоет с тела чужие грехи и чужое семя. *** Сколько кожу не три, на ней все равно следы рук чужих ощущаются, и Скуало почти видит их в зеркале. А потому одежду запахивает плотнее, перчатки на обе ладони нацепляет и поднимает ворот как можно выше — чтобы ни сантиметра оголённой кожи. Он знает, как бесит это Занзаса, но поделать с собой ничего не может. Это единственное, что теперь дарит относительный покой. Единственное, потому что задания босс брать ему запретил ещё на целый месяц; потому что кошмары мучали часто и не получалось отдохнуть даже во сне от желания снять к чертям кожу. Потому что босс теперь смотрел по-другому: Скуало не совсем был уверен в том, что изменилось, но лишний раз предпочитал не оставаться с тем наедине. Было как-то… Некомфортно. Не неприятно, просто… За своё тогдашнее состояние стыдно, за появившиеся дурацкие потребности прятаться от других за слоями ткани. Как жаль, что он не знал, что именно это и раздражало Занзаса больше всего — невозможность Суперби как раньше быть верной тенью за его спиной. Или в его руках. Когда накопившееся напряжение достигло своего апогея, глава Варии уже не выдержал — в чужие волосы вцепился пальцами, на себя дёрнул, чтобы глаза в глаза было. Чтобы из чужой тупой башки весь ненужный бред вытрясти. — Думаешь, я могу сделать с тобой что-то подобное? Скуало почти что в ужасе головой мотает, отчего становится немного больно. Дело ведь не в этом совсем. Да и разве не противно тому будет к телу запятнанному прикасаться?.. А потом все же спрашивает, как бы в шутку, облизывая пересохшие губы: — А ты хочешь? — А если скажу, что да? — Занзас вот не шутит совсем. — Отвечу, что я не против. — Потому что я твой босс и ты пойдешь ради меня на что угодно? Скуало даже замирает, пораженный. Начинает казаться, что даже если он ответит честно, ему все равно не очень-то и поверят. А потому слова дополняет действиями — они всегда говорят больше — и снимает неуверенно перчатки. Холодный металл осторожно ложится поверх чужой руки, вторая же ладонь, холодная не меньше — на занзасову щеку, мягко проводя пальцами. Возвращает недавний жест со всей нежностью, на которую способен. — Потому что ты — это ты. Занзас устало думает, что верит. Скуало — что чужие объятья защита куда более надёжная, чем все эти тряпки на нем, и позволяет превратить половину из них в горстку пепла.