set me free

Лес. В лесу хорошо. Трава шелестит под напором ветра, деревья что-то шуршат друг другу, ручеек звенит, разбиваясь о камешки. Кто-то жужжит, кто-то квакает, кто-то чирикает. Таббо вот напевает свою любимую «You spin me right round». Солнце выходит из-за деревьев, осторожно так выглядывает, гладит лучами по ногам. Его свет такой мягкий, такой приятный, его хочется собрать в корзину и отнести домой, а потом наплести из него кучу браслетов, венков, колечек, чтобы теплый, персиково-молочный свет всегда был при себе. Там может и на ловец снов хватит, чтобы сны снились только такие — персиково-молочные, теплые, солнечные, с ягодно-цветочным сладким запахом. В лесу хорошо. Он пахнет смолой, медом, росой, отдается свежестью на языке и играет свободой где-то в груди. Лес пахнет знакомствами — старыми и новыми. Пахнет газетами. Пахнет людьми, которые тут были и которых тут не было. Пахнет воспоминаниями. Вдыхаешь полной грудью — и запахи засыпаются, заливаются в лёгкие, такие невесомые, и задыхаться в них по-своему приятно, по-своему увлекательно: мелькают ли в этом разнообразии знакомые нотки? Появилось ли что-нибудь новое? А потом все ответы находятся сами. Такие рассветы с такими запахами Таббо часто встречал в одиночку, ещё чаще — вдвоем. Тогда и сидеть на прохладной траве было тепло, и запахи не так сильно вбивались в лёгкие, и сны ещё долго-долго снились приятные, с отражением персикового рассвета в серых колючих глазах. Вдыхаешь снова, но не успеваешь и понять, как глаза накрывают чуть мозолистые руки, но даже так понятно, кому они принадлежат. — Угадай, кто? Голос такой тихий-тихий, низкий, совсем немного хриплый. Обвивается вокруг, но не как змея, скорее как рой бабочек, как те, что непрестанно порхают где-то в желудке. — Ранбу? Сзади вздыхают и руки убирают с лица. Они давно договорились звать друг дружку по именам, но что уж тут поделаешь, когда вместо «Марк» с языка падает приевшаяся за долгое время общения кличка. — Привет, милый феникс. Старое прозвище будит такие же старые воспоминания. Когда-то они встречали такой рассвет впервые. Молча, окружённые теплом, которое уже тогда можно было резать на куски и шить из него пледы. Марк хихикнул, разрушая долгую тишину. — Что? Рука потянулась к пушистым шоколадным волосам и осторожно потрепала и без того растрёпанные локоны. — Ты знаешь, когда ты вот так сидишь, против солнца, твои волосы как будто горят. — Как у призрачного гонщика? — У него нет волос, Тоб. — Есть! Они есть у Джона! — Джон не равно призрачный гонщик. — Кто я тогда? Молчание. — Ф-феникс? Предположение заставило рассмеяться. Звонко так, но тихо, чтобы не слишком шуметь. — А что? Мне нравится. — Теперь ты официально умеешь восставать из пепла. — Марк! Обниматься все ещё было до жуткого приятно. Высокий парень накрывает сверху, обнимает сильно-сильно, но не слишком давит, и Таббо оказывается в уютном коконе. — Боже, я так давно тебя не видел! Сколько? Год? Два? Тихий смешок. Уже совсем забытый, так что на глаза наворачиваются слезы. — Я не считал, уж прости меня. — Ничего! Правда, я совсем-совсем не обижаюсь! И слова сами начинают литься из уст младшего, оба садятся, и Таббо удобно устраивается на коленках парня. Рассказы не очень-то и важные — о Томми, о Майкле, о том как недавно они все вместе ходили на пикник. Растительность как-то сама лезет под руку, и венок из ближайших цветов и трав даже сам по себе плетется. Руки перебирают стебли, складывают их друг на друга, собирают в узелки. Сплетаются в полукруг, в круг, и венок ложится на руки, и, недолго думая, отправляется на голову Марка. Он улыбается, так печально-сладко, и снимает венок с головы. — Тоби. Голос почему-то отцовский, как когда ты провинился перед ним. — Что такое? Марк мнется. Хочет что-то сказать, открывает и снова закрывает рот. Наконец решается. — Тоби? — Ну что? — Отпусти меня. — Что? — Отпусти меня. Серые глаза смотрят прямо в душу, и в голову начинают долбиться неприятные воспоминания. Тоби паникует, и получает успокоительный поцелуй. Губы напротив мягкие, но грубые. Языки переплетаются, чужие руки оказываются на плечах, но в голову снова долбят, лезут, пытаются проснуться блеклые воспоминания. Слишком неприятные, чтобы позволить им так беспрепятственно войти. Марк отстраняется. Ему, кажется, жаль. — Пожалуйста! — Все хорошо будет, слышишь? Я тут, я рядом, я всегда рядом. Плакать от чего-то больно до ужаса. Всё белое, глаза слепит, но знакомый силуэт ярко виден на фоне всего безумия. — П-ожжалуйста! Он молчит и улыбается. — Я тебя не оставлю. И его голос тоже дрожит. Глоток воздуха вырывает из лап недо-кошмара. Все тело ломит, перед глазами мелькают картинки только что пережитого и вязко переплетаются с долбившимися в голову воспоминаниями. Картина вновь яркая, словно это произошло секунды назад. Трасса длинная, темно-серая, свет от фар тонет где-то вдали. Красно-синие огни, разбитая машина и море багровых пятен на асфальте. — Почему?! Мягкая игрушка летит в шкаф, скидывая оттуда какую-то безделушку. Тоби отправляется за ней, на полпути меняя курс в сторону другого шкафа. Фотографий так много, словно этот шкаф был создан лишь для того, чтобы хранить их на своих полках. Он решительно скидывает каждую, бросая на них секундный взгляд. — Ты сказал, что будешь рядом! Ну и где?! На ебаном кладбище, ты на ебаном кладбище! Фото в стеклянных рамках одна за другой летят на пол, в стену, ломаются в полете. Осколки повсюду, и Таббо ненароком на них наступает, разнося по комнате металлический запах. — И НЕ БУДЕТ УЖЕ НИКОГДА НИКАКОГО «ХОРОШО»! Пыл спадает к последнему фото. Марк на нем красивый до ужаса, его хочется прижать к себе и не выпускать, но черная ленточка в углу под стеклом говорит четко и ясно. Плакать снова больно. Соль горечью отдается на языке. — Как мне тебя отпустить? Фотография молчит и улыбается. Только не говорит совсем.