Пластырь

      Что вы чувствуете, когда больно тому, кого вы давно тайно и искренне любите? Что вы чувствуете, когда на лице человека, за которого вы искренне переживаете, проступает кровь? Ответите себе на эти вопросы, потому что Миша прекрасно осознаёт эти чувства. Цыркунов улыбается, когда Кашин шипит от боли. — Я стараюсь нежнее, но это сложно… Прости-прости… Рука дёргается, а сердце сжимается, однако Миша всё ещё глупо улыбается, глядя на лицо лучшего друга, который морщится.        Это случилось в туре. Все эти концерты из города в город, тянущиеся изматывающей цепочкой друг за другом, подходили к концу. Подходило к концу их время. Совсем скоро они вернутся в Питер, где вновь каждый разбредётся по своим делам, тусовкам. Остался последний концерт. «Так мало времени» всё время мелькает в Мишиной голове. Скоро он вновь перестанет каждый день наблюдать недовольное, но такое родное лицо Дани, когда тот просыпается, скоро он перестанет тащить пьяного Кашина до кровати после каждого концерта, а сам Даня больше ни разу не возьмёт, измотанного выступлениями, Мишу на руки и не донесёт до кровати. Скоро Миша перестанет чувствовать себя счастливым, хоть и уставшим. Снова будет сидеть в своей квартире, глядя на их с Даней общие фотки, вздыхая о том, как же ему, такому дураку, угораздило влюбиться в это милое и рыжее лицо.        Цыркунов любил Кашина, любил давно, буквально с первой встречи. Уже несколько лет он трясся от каждого дружеского касания, уже несколько лет сердце вырывалось из груди, желая быть ближе к, так полюбившемуся, рыжему и весёлому пареньку. Совергон понимал, что он должен держать всё в себе. Должен меньше смотреть, должен молчать, должен меньше касаться. Должен, но не сегодня.        Сегодня он сидел возле Кашина, лицо которого было в крови, заклеивал раны и глупо улыбался, чувствуя приятное дыхание Дани на своих руках, и касаясь его. Возможно Мише стоило поблагодарить пьяных мужиков у бара, которые до него доебались, ведь тогда бы Даня не вступился за него, не сказал бы ту фразу, что засела в Мишиной голове, ту фразу, о которой он всё думал и думал, пока сидел возле Кашина на мокром и грязном бордюре.        Мише так не хотелось терять эту близость. Так не хотелось терять чувство тепла от Даниного бока, которым Кашин прислонился к Совергону. Не хотелось терять и горячие касания, которые он получал от рыжего парня, когда руки тряслись и пластырь скользил в них.        Миша тихо и тайно любил, а сейчас сидит и заклеивает раны своего героя, улыбаясь и искренне стараясь не причинить боль. — Знаешь что? Никто ни разу в жизни мне не приклеивал пластырь. — Кашин кашлянул. — А ты думаешь, я кому попало наклеивал? — возмутился Совергон. Шумел ветер, пахло свежестью после дождя. — Слушай… — Даня замялся, глядя на ночное небо. — М? — сердце забилось чаще. — Выходи за меня? Мир резко остановился, руки затряслись сильнее. Сердце замерло и, кажется, больше не билось. — Дурак ты, Кашин, — произнёс Совергон дрожащим голосом, — и шутки у тебя тупые. — А я и не шучу.       Закапал тёплый летний дождь, порыв ветра уносил кольца дыма подальше от двух парней, которые сидели на бордюре. Миша волновался, а Даня не шутил.