Весна

В классе разило потом и сыростью, а Антон извечно забывал, что Алиса — настоящий хищник. Он смотрел на абрис лисицы в полотне пожелтевшего окна и непроизвольно изумлялся. Субтильный силуэт, призванный каким-то неясным наваждением, исчезал в тот момент, когда учительница повышала свой голос, подзывая Витю к ответственности. Морак в глазах Петрова, ежедневно наблюдающего за перепалками, не исчезал даже в тот момент, когда взгляд встречался с заинтересованной Полей — причиной всех его страданий. Из-за ее симпатии к такой серой мышке, как Антон, оный часто встречался с различными подтруниваниями со стороны одноклассников. Место Семена пустовало. Остались лишь прилипшие жвачки у края дощатой мебели и выцарапанная фраза: "Если ты не голубой, пририсуй вагон другой". Все остальное: кариозный смрад, грациозный и ядовитый взгляд и взрывающиеся, как атомные бомбы, прыщи на сальном лице, — пропало. Антон невзначай поправляет очки и давится каждый раз, когда вслушивается в детские сплетни. Говорят, Семена утащила сова и скинула в какой-то мешок. Какое забавное наваждение. Чушь, сплетенная из галлюцинаций и детской фантазии. Кто-то с пеной у рта слезно пытался доказать существование огромной совы, но все взрослые крутили пальцем у виска. Точно так же повел себя и Антон. Ведь только он знает, что никакой совы не существует. Есть только заяц. Пугливый, меняющий свою шубку по щелчку пальцев. И, притворившись совой, тот цепко и ловко утащил Семена в собственное царство из костей и крови. Но одиозные одноклассники будто и не слышат отчаянного крика Антона. Оно и к лучшему. И мальчишка снова поправляет рукава потертой рубашки, покрытой пятнами от вязкой сгущенки и сладкого чая на обед. И протирает треснутые очки, будучи лишь на мгновение ослепленным. И прячет кровоподтеки и ранения на запястьях, бедрах и животе. Возгорается пламя, обугливает внутренности, превращает надежды в сизый пепел именно в момент нанесения ранений. В то мгновение, когда Антон чувствует нескончаемую боль, пожирающую его словно какой-то лакомый кусочек. Он ненавидит смотреть в зеркало, поэтому частенько выглядит подбитым и неаккуратным, словно какой-то хулиган. Каждый раз, когда глаза встречаются с собственной обнаженной плотью, взор застревает на спелых вскрытых ранах, и ощущение ненужности берет рассудок измором. Комом в горле застревает преданный надеждой крик. Лезвие разрезает гортань, играясь с рецепторами и нервными окончаниями, и склеры начинают наполняться предательской влагой. Он мычит нечленораздельно: слова были съедены обидой. Антон видит себя наизнанку; рвотный рефлекс подступает к горлу, как будто Петров обличает сущность отвратительного маньяка. Жалостливо всхлипывает и снимает очки, когда свободная рука фалангами пальцев пробегается по ноющим ранам. Ненависть заполоняет пустующие отделы мозга. Он отчетливо видит в себе образ тряпки, не способной даже справиться с собственным страхом при виде крови. Неровные, исполненные зигзагами. В каком-то месте чересчур глубокие, чуть ли не достающие до свежего мяса, и где-то все еще кровоточащие. Антон резал себя каждый раз, когда снова испытывал жалость к лисице. Он должен ее забыть, отпустить вместе с мыслями о Вове. Но в очередной раз берет лезвие в дрожащие руки и, нащупав пальцами грудину, делает неаккуратный разрез по диагонали, будто стараясь задеть полуживое разбухшее сердце. В этот раз разрез неглубокий. Потому что Антон уже понял, что в них нет никакого смысла. Он не может ее забыть, как бы ни старался. А весна безжалостно выметает зиму, разрывает лисью шерсть в клочья, прогоняя ее вместе с морозной стынью. Так больше продолжаться не может. Он решил. Раз и навсегда. Входная дверь закрывается, а Антон, почувствовав, как холод все еще пробирает его до костей, в спешке надевает шапку и бежит прямиком по неглубокому снегу, ощущая, как становятся мокрыми ботинки и под подошвой наконец скрипит трава, а не хрустит белоснежные хлопья снега. Ветки хлещут ребенка по щекам, но он будто забыл про существование боли: какое-то неведомое желание тянуло его вперед, и Антон был не в силах противиться. И когда взгляд наконец натыкается на опушку, мальчишка понимает в чем дело. Первый день в школе прошел не самым лучшим образом, вдобавок Антона за зданием ждала Алиса. Она первая напросилась на прогулку, а потому Поле пришлось вежливо отказать. Петров ждет ее возле повешенного человечка уже долгие пять минут. Рядом скрипит снег, а сугроб неистово шевелится. Мальчишка подходит ближе и видит, как от туда выглядывает лисья мордочка. — А-а-а-а! — вырывается с уст, и Антон строптиво отскакивает назад. — Антон! — договаривает лисица и заливается смехом. Ярким, живым, теплым и до скрежета зубов приятным. Сейчас лиса безжизненно облокачивается об пенек. На поляне уже проскакивала сквозь белоснежный снег зелень, а рыжая шерсть на мордочке девчушки превращалась в облезлое ничто. Она даже не в силах повернуть свою мордочку. Лишь смотрит безжизненно на тень и слабо усмехается. Теперь ее смех сиплый, горький и испорченный. Она больше не живет. Она лишь существует. — Я снова пришел. — чеканит Антон, а лисица словно и не реагирует. — Я принес... Поесть. Алиса принюхивается и незаинтересованно смотрит прямо на Антона. — Я все равно скоро умру, Зайчишка. Вот что со мной делает весна. Она выгоняет меня, заставляет страдать. — сипло протягивает та, снова отворачиваясь. — Но еда... Продли мою жизнь еще хотя бы на день. — Сегодня на ужин... — подходит он и развязывает плотный шарфик, снимает шапку и как-то обреченно усмехается, — Я. Он ожидал, что его горячо любимая спутница возразит, не будет есть такое стухшее блюдо, преподнесенное собственными руками. Он ждал, что она примет это за неудачную шутку. Но острые, как иглы, зубы впиваются в истощенную шею мальчишки. Язык нащупывает взбухшие вены и разрывает их в клочья. Теперь Антон становится прижатым к заплесневевшему пню, а лисица, будто выедая не мясо с кровью, а гуашь, снова приобретает яркие краски. Она не сказала ни слова. Лишь молча поедала снаружи живое тело. Потому что внутри Антон был уже давно трупом. С шеи она опустилась к разрезанной груди. Разорвала куртку, темно-синий свитер и испачканную в сгущенку и сладкий чай рубашку. Руки Антона хаотично, в приступе инстинкта самосохранения, приникали к шее, пытались остановить кровотечение, но это не помогало. Смердящая жидкость, казалось, в одно же мгновение застывала на ее щеках. Все, что Антону оставалось — неумело и как-то по-детски целовать ее мордочку, слушая симфонию из лопнувших под ее зубами органов и скрипа собственных костей. Он любил ее. Как ребенок, бессовестно влюбившийся в супер-звезду и не знающий, что это не любовь, а фанатизм. Он отдал себя всего, без остатка, потому что устал. Устал наблюдать за тем, как существо, дарившее ему радость и какую-то надежду на свободу, погибало прямо на глазах. Пора поменяться местами. В лесу пахло хвоей и сыростью, а Антон никогда не забывал, что Алиса — настоящий хищник. Особенно весной, когда она скалилась в предсмертной агонии вместе с ним.