Не оставляй меня

Сегодня утром я проснулся в холодном поту. Поздняя догнивающая осень и настырный дождь, барабанящий по крыше и не дающий покоя. Я не хотел, чтобы этот день наступал, боялся его больше, чем дня моей собственной смерти, но все-таки он настал. Я боялся признаться себе, насколько сильную боль причинит мне этот день, окрашенный в серые тона душной питерской осени, насколько слабым я в сущности был, раз такое незначительное событие как его отъезд способно выбить почву у меня из-под ног. Незначительное… Ха! Как хорошо я умею себе врать! Да ведь это настоящий апокалипсис: мой спокойный, тихий мир, озаряемый солнцем его глаз, попросту рухнет, а мне останется только спать на этих руинах — на холодных, влажных камнях без цвета и запаха, под черным небом, которое обрушится на меня лавиной, будто опрокинутое Атлантом, его изможденными, изуродованными тяжестью руками. Он был моим Атлантом, ведь только его наполненные мощью руки могли удержать это враждебное, чернее самых смертоносных ночей, небо, которое с грохотом обрушивалось на мою голову каждый раз, когда я допускал хотя бы мысль о том, что он может отвернуться от меня. Он не мог. Оттого-то было так невыносимо больно признавать наступление этого дня — дня, когда он собирается покинуть меня, несмотря на все клятвы под звездами, несмотря на долгие заверения о том, что все будет хорошо — от него, и долгие, клокочущие мольбы остаться — от меня. Я знал, что он чувствует вину, знал, что тоже сожалеет об этом утре, и эта вина — последнее, что оставалось в моей кобуре против него. Я сделал все, чтобы его решение изменилось, но, кажется, я сделал слишком мало. Невыносимо вставать с кровати. Горячий душ, холодный завтрак, тоскливое окно — стандартный набор утра, проведенного без него. После вчерашнего скандала он с хлестким хлопком в дверь ушёл за полночь, оставив меня умирать в этой бетонной клетке, некогда именуемой нашей квартирой. Кажется, ничего нашего здесь уже нет — разве что огромный чемодан с вещами, который он не решился взять с собой вчера. Он хотел бы, чтобы я думал о том, что он просто случайно забыл этот чемодан, но, конечно, я знал — он оставил его специально, чтобы вернуться. Посмотреть бы ещё раз в его бесконечно яркие, глубокие глаза, увидеть бы в них себя — в последний раз того себя, который ещё способен на тепло и на слезы. Я знаю, что он хотел бы закончить со всем этим побыстрее, знаю, как долго вчера сопротивлялся желанию оставить этот чемодан как бы невзначай, как бы между прочим. Я слишком хорошо знаю его. Проверяю электронную почту — пусто, пытаюсь написать хоть строчку эссе, что задали на неделю — пусто, в шкафы за тем, чтобы найти что-нибудь съедобные — пусто. Жизнь теперь стала пустой, и я прекрасно знаю, кто захочет заполнить эту пустоту своим жестоким присутствием, я знаю, что это безжалостное создание уже поджидает меня за углом — стоит только этому чемодану исчезнуть из квартиры, стоит последней причине, которая может заставить моего волчонка придти сюда ещё раз, исчезнуть, и эта пернатая тварь не заставит долго ждать своего появления. Она появится незаметно, подкрадется ко мне во сне, чтобы придушить, или, что ещё хуже, спеть колыбельную, сродни заупокойной мессе. Стук в дверь. Он. Дрожащими руками я поворачиваю пошарпанный ключ, пару оборотов отделяют меня от солнца родных глаз, от разлуки, к которой я так и не смог подготовиться. Первый оборот. В голове проносится все, что было: долгие чайные вечера и разговоры о прекрасном, разговоры, за которые я буду цепляться в недели долгого молчания. Второй оборот. В голове проносится все, что будет: короткие письма, оборванные телефонные гудки, моя непримиримая обида, которую ему уже не искупить, разве что только смертью — как же я жесток к нему! «Оставил вчера чемодан» — говорит односложно, значит злиться, но точно не на меня, на себя, он не может злиться на меня за то, что покидает, за то, что нарушил давние клятвы, пусть детские, пусть самые наивные клятвы в мире, но они скрепляли сильнее, чем венчание в горних пределах. «Забирай» — отвечаю грубо, пытаясь быть настолько холодным, насколько умел бывать с другими, но с ним всегда — только пламя: жалкая попытка поиграть в безразличие! Олег проходит несколько шагов от двери, чтобы забрать то, за чем пришёл. Он бы просто взял чемодан своей крупной рукой, пара шагов, и он бы оказался за дверью вместе с чемоданом и с моими разбитыми надеждами. Заскрипела чемоданная ручка, он сжал её и уже готов был поднять этот последний рубеж, отделяющий меня от него. «Нет!» — вскрик будто самостоятельно, без моего ведома вырвался откуда-то сзади, но голос был явно мой. Я упал перед ним на колени, обвив руками ещё не успевшие согреться с улицы икры. Его штаны были сырые сзади, видимо шёл по лужам — небрежно, размашисто, задумавшись о чем-то — только он умел так ходить. «Нет!» — снова мой исступленный крик, он попытался разжать мою крепкую хватку. «Серёжа, ты же знаешь, мы все обсудили, зачем ты снова?! Зачем?» «Не смей оставлять меня, не смей!» — я начал умолять, в очередной раз, как это было и вчера, и неделю назад. «Мы все обсудили, я не могу, я не хочу уходить со скандалом, не-хо-чу» — его суровый, военный тон. Как же я ненавижу этот сухой тон, он не имеет право говорить им со мной — только с другими, но не со мной! «Я не отпущу, не отпущу тебя никуда, слышишь?» — Олег начал разжимать мои руки снова, уже с бóльшим усилием, он не хотел быть грубым со мной, я это знал, поэтому прижался к нему так сильно, что, казалось, будто мои скулы и его колени срослись в единую сюрреалистичную скульптуру. Я схватился за его ремень. Эта хватка могла означать только одно, и Олег прекрасно знал, что она означает. Я сказал, что не отпущу его, и я сделаю все, чтобы он подчинился. Руки скользнули от ремня к старой потертой бляшке с выгравированным силуэтом головы волка, и я стал медленно, но с видимым усилием расстегивать её. Той мёртвой хватки, которой я обвивал его колени ещё несколько секунд назад, уже не было, и Олег мог прямо сейчас вырваться, в спешке застегнуть свой ремень и захлопнуть дверь прямо перед моим носом. Но он этого не делал. Не делал, потому что не мог. Я знал, как посмотреть в его широкие глаза так, чтобы обезоружить его, знал как заглянуть за угол его тернистой, раздольной души. И я смотрел именно так. Молния на брюках прозвучала, точно вдалеке проехала старая игрушечная машинка, в которые мы так любили с ним играть в те давние времена, когда мир был только наш, и вот он оказался прямо передо мной — открытый, плененный, без возможности победить. «Лисёнок, ты, ты не в себе, ты.» — он стонал, он сдавался, он был моим. Мне даже не нужны были руки для того чтобы показать ему, как сильно я желаю того, чтобы он сегодня остался. Чтобы он оставался всегда. Я и правда был его лисенком — он любил мой сладостный прищур, златно-маковый цвет моих растрёпанных волос, любил сильнее жизни. Теперь он еле сдерживал желание запутаться своими грубыми могучими пальцами в этих волосах — я видел краем глаза как его руки не знают куда деться, как он хочет сжать ими мой затылок, то поднимающийся, то опускающийся в порыве заставить его остаться. Я решил эту проблему — хватаю своими руками его, и смело кладу на свой затылок. Перебирай этот огонь сколько хочешь — это единственный огонь, который не обожжет костяшки твоих холодных пальцев, единственное пламя, которое пахнет детством. Да, Олег, то пламя, к которому сейчас уйдёшь ты — пламя войны — оно обожжет тебя, испепелит твои мечты, оно не сумеет дать тебе то, что даст пламя моих волос. И вот он взял инициативу на себя. Впиваясь подушечками пальцев мне в голову, он стал ускоряться, и, уже готовясь разверзнуться сладкой, исступленной негой, попытался отвести мое лицо в сторону, чтобы не оставить на мне ни следа своего молочного тепла. Но я не позволил ему — в последний раз я хотел впитать в себя каждую частичку его драгоценного нутра. Я перехватил власть себе и впустил внутрь его последнее усилие. По горлу растеклись его любовь и его последний шанс остаться. «Серёжа, ты не можешь…» — он посмотрел на меня печально, я бросил взгляд исподлобья на него, делая смачные глотки и вытирая губы краем рукава. Он поднял меня за плечи, не переставая смотреть прямо в глаза. «Я люблю тебя» — мой сипловатый голос звучал тихо, но утвердительно, как будто эти три слова были единственной истиной на всем белом свете, которую я знал наверняка. «Ты же знаешь, что я тоже» — и я знал, знал это до глухоты, знал так, что и через тысячу перерождений носил бы это знание внутри своей вечной души. «Так не оставляй меня» — последнее, что я сказал прежде, чем он наспех привёл в порядок брюки, взял чемодан, и ступил на порог. Я смотрел ему вслед зачарованно. Его горько-сладкий вкус все ещё приятным бременем лежал на кончике языка, а он сам был готов выйти за дверь и не вернутся ни завтра, ни через неделю, ни через вечность… Он обернулся и посмотрел на меня так, как луна смотрит на звезды. Тихо, отстранённо, любя, с сожалением. Этот взгляд был полон нежности и страдания — он должен был безмолвно сказать «прощай», но он молчал. Теперь это молчание навсегда со мной.