I know who you pretend I am

Трудно соревноваться с идеальным человеком, особенно, если он уже мертв. Хенджин покончил с собой два года назад, и все это было закономерно, как думал сам Феликс, но вслух эту кощунственную мысль не озвучивал. Он знал Хвана со средней школы, именно тогда в его голове что-то пошло не так, а к старшим классам у него уже был диагноз — биполярное расстройство, хотя вслух об этом особо не распространялись, так — глупые школьные сплетни. Что не было глупым — это глубинное желание, казалось бы, во всем состоявшегося парня, разрушиться и исчезнуть. Ли не жалеет, что не отказался от их трепетной дружбы, не жалеет пролитых в подушку слез и утешающих объятий, не жалеет денег и лишних часов подработки, чтобы отдать долги Хвана, в которые он залезал в редкие и короткие стадии мании. Однако Феликс слишком много вложил, не получая ничего в ответ, вообще-то этому игроку нечего было ставить на кон, и парень это принял, погружаясь следом на дно. Единственное, что он так и не принял — это отношения Хенджина с его самым близким другом детства — Чаном, но винил он в их встрече исключительно себя. Как парень сейчас понимает, Джинни и не существовало давно — существовала болезнь, которую, иронично, «подцепил» его «названый брат» с агрессивным синдромом спасателя. Феликс всегда был рядом, он был рядом с самого рождения, но словно бы и не было. Парень понял, что питает романтический интерес к самому близкому человеку лет в четырнадцать, испытывая глубинный стыд за это, пытаясь уничтожить непрошенные чувства. Самоотверженность, эмпатия, преданность, любовь — у него был весь комплект, но не было Криса. Крис был у Хенджина. Они бессменно таскали Феликса с собой на свидания, как младшего брата, которого нельзя оставить одного дома, зато оставляли его на совместные ночевки и, словно издеваясь, спали в соседней комнате беззастенчиво и громко. Феликсу приходилось постыдно запускать руку в пижамные штаны, проглатывая слезы от обиды и унижения, которые испытывал, лежа на гостевом диване в одиночестве. Все разговоры с Кристофером сводились к Хван Хенджину — его центру вселенной, и можно ли было винить его в этом? Все, что интересовало их на протяжении пяти последующих лет, это состояние Джинни. И Ли всегда был рядом. Когда поступали в университет, выбрал факультет современного эстрадного танца, потому что там был Хван и ему нужна поддержка. Когда двое суток искали его, не вернувшегося после пар. Когда стягивали его с края крыши многоэтажки в центре Сеула. Всегда был рядом, но будто бы и не было. Иронично, что Крис любил Хенджина, был в отношениях с ним целых шесть лет, (с тех пор как Джинни исполнилось шестнадцать), он был заботливым, понимающим, альтруистичным. Кристофер любил Хенджина, но, по итогу, растратился и растерялся, почему-то, Феликс. Ему казалось, что его мир сузился до единственной запрограммированной функции — спасти то, что дорого его любимому человеку. Больше не было желаний, не было эмоций, потому что они никого не интересовали. Хвану все равно было тяжелее и больнее. Всегда. Хотелось бы Ликсу его ненавидеть, завидовать ему, ревновать… Но это все подавленные в зародыше этапы, не пережитые, бесполезные. И даже если конец был предсказуем, Ли все равно не чувствовал облегчения, поскольку Хенджин умер, но его болезнь осталась с ними, потому что она держалась за них с Крисом своими цепкими когтями, бродила тенью за спинами. Если глубоко вдохнуть затхлый воздух квартиры Бана, то на языке осядет острое чувство вины. Похороны и коммуникацию с родителями Хвана на себя взвалил Феликс, потому что он не чувствует боли, он не разрушается, он не прощается с любовью своей жизни, он всегда рядом с ней — шагает по пятам, служит невидимой поддержкой. У Ликса нет чувств, потому что никому не интересно. Хвану все равно было тяжелее и больнее. Даже теперь. Ли работал, потом шел к своему другу, чтобы утешить его, спасти от удушающих объятий тоски. Когда они смотрели фильмы — выбирали любимые картины Хенджина, Ликс натягивал искреннюю улыбку и восторженно реагировал на повороты сюжета, потому что Джинни всегда был таким эмоциональным, всегда был ярким. Крису не хватает этого? Ли даст ему это. В квартире всегда было душно, некомфортно, но у Хенджина мерзли руки, он почти никогда не проветривал квартиру, пока не уходил куда-то из дома, Ликс тоже перестал. Ли больше не приносил собственноручно испеченные брауни, потому что Хван следил за фигурой и просил Чана не искушать его сладостями. Привычное кофе с молоком вытеснил невыносимый на вкус и запах улун, который так любил Хенджин. Волосы совершенно непрактично лезут в глаза, но Феликс их не стрижет, потому что Чан-хён ласково перебирает их под покровом ночи, говорит, что Хвану так шло блондином, он был похож на принца. И Феликс перекрашивается без лишних вопросов. Получает очередной комплимент и счастливый блеск в глазах. Больше ему и не нужно, даже если волосы стали ломкими, постоянно лезут в глаза и рот. Он не кажется себе красивым. Перед первым их поцелуем на полугодовалую годовщину смерти их общего друга, Крис гладит порозовевшие после бутылки пива щеки Ликса. Касается их аккуратно, ласково настолько, что Ли забывает дышать, сердце отплясывает кадриль. И прежде чем коснуться дрожащих влажных губ, Бан шепчет что-то о мягкой коже и о том, что ему так непривычно видеть его веснушки так близко. Феликс посещает десятки процедур и пользуется всеми возможными кремами, которые медленно, но верно заставляют уродливые солнечные поцелуи исчезнуть с его щек. Спустя полтора года Феликс больше не любит сладкое, не занимается готовкой, пьет лишь чай и с отвращением морщится даже от запаха кофе рядом. Он любит фильмы шестидесятых, романтические дорамы, драматизировать, курить на балконе и поцелуи в шею. Ничего из того, что нравилось ему раньше, больше не было, кроме Криса, кроме его влюбленных глаз, дрожащих ресниц, пухлых губ, сильных ладоней на талии, горячего дыхания в загривок. И ему казалось, что теперь все на своих местах, пока не понял, что его сердце больше не бьется так же часто, что его улыбка не несет под собой ни единой искренней эмоции. Пока не понял, что его «я люблю тебя» больше похоже на пресловутое «доброе утро» или «пойдем обедать». Пока не понял, что его «любовь» стало больше похожим на «боль». И, наверное, эти перемены были заметны, поскольку Чан обеспокоенно приносит ему антидепрессанты: «такие пил Хенджин, когда…», чертова болезнь посмеивается над ним издевательски, хлопая ободряюще по костлявому плечу. Ли тянет смущенное «хорошо, спасибо», мягко улыбаясь, и принимает поцелуй, в нем привкус сигарет с ментолом и сочувствия. Сегодня два года с того самого дня. Феликс поднимается с кровати так, чтобы не разбудить Чана, у того сегодня выходной. Ли на автомате мягко улыбается, глядя на заспанное лицо возлюбленного, словно бы его снимают скрытые камеры, будто бы если он не сделает этого — его гениальную игру раскроют. Он мягко касается поцелуем слегка нахмуренного лба, потому что ОН так делал с ними обоими, и на носочках покидает комнату, закрывая за собой дверь. Вдоль коридора висят их фотографии вперемешку, если честно, Феликс уже и не различит так сходу — где он сам, а где ОН. Грудь немного сдавливает от обведенной цифры на календаре двухлетней давности. В ванной как нигде — прохладно, но руки теперь мерзнут. Прежде всего он тянется к шкафчику над раковиной, на второй полке стоят четыре рыжие полупрозрачные упаковки с разноцветными наполнителями. Феликс разгрызает две таблетки и морщится от горечи на корешке языка. Отражение в зеркале с хитрым прищуром миндалевидных глаз, с родинкой под правым заставляет Ли постыдно вскрикнуть. Ему показалось. Показалось. Блондин повержено опускает голову, опираясь дрожащими руками на край раковины. В груди настойчиво колет чувство вины. — Прости, — шепчет едва слышно Ли, потому что ОН все-равно его больше не услышит. В этом доме больше не произносят это имя, потому что оно поделено на троих и обозначает не того человека, что когда-то сплел паутину, в которой теперь они барахтаются в предсмертной агонии. Никто из них двоих не посещает место захоронения, потому что, вроде бы, забыли, что похороны были, забыли, что ЕГО больше нет. Как бы иронично это ни было, но Феликс ощущает себя так, словно это годовщина его собственных похорон, ведь… Хван Хенджин никуда не исчез, а вот, где тот солнечный мальчик — Феликс Ли — интересный вопрос, — прости, — повторяет парень снова, хотя не знает — у кого теперь нужно просить прощения. Феликс поспешно смывает соленые дорожки с покрасневших щек, когда слышит щелчок двери позади себя. Он считает до трех, задерживая дыхание, чтобы не провалиться в накатывающую истерику, а затем с мягкой улыбкой встречается со своим пустым взглядом в, кажется, незнакомом отражении. Себя он давно не узнает. Он смотрит сквозь зеркало на потягивающегося Чана, который уверенно сокращает расстояние между ними, опуская горячие ладони на все еще ноющие после вечернего секса бедра, поднимает их скользящим движением на поясницу и привычно надавливает, а следом успокаивающе поглаживает после протяжного болезненного стона. Спустя пару минут умелого массажа, Чан отстраняется, чтобы поцеловать своего парня в шею, попутно выуживая свою зубную щетку с ее законного места. Ли стаскивает с себя майку на два размера больше — его уникальный домашний наряд, не скрывающий под собой больше ничего, бросая ее в переполненную корзину для стирки, осознавая, что сил на то, чтобы разобраться с этим у него элементарно нет. Он тяжело вздыхает, желая наконец-то освежить свою кипящую мыслями голову в душе, но Крис не дает ему и шагу ступить, перехватывая за талию и притягивая к себе. Ли смеется звонко, не всерьез пытаясь отбиться, хотя испытывает лишь усталость и раздражение, в его голове давно нарушились какие-то причинно — следственные связи. Феликс больше не злится, не обижается, ни ругается, потому что ему нужно соперничать с тем, о ком не осталось ни одного негативного воспоминания. Соперничать с мертвым. Чан настойчиво поворачивает его лицо за подбородок, чтобы поцеловать, но Феликс лишь наигранно морщится, закрывая доступ к своим губам. — Я не чистил зубы, мы еще не настолько близки, — бубнит он с издевательским смешком, мужчина ухмыляется как-то гадко, словно что-то задумал, и уверенно притягивает отбрыкивающегося блондина за шею к себе. Хватка немного болезненная, но ничего. Чувствовать боль даже приятно, будто она давно заменила любовь, желание и сожаления. Сладкая тянущая боль. Поцелуй с привкусом мятной пены от зубной пасты, которая умудряется забиться в уголки и трещинки покусанных губ. На кончике языка немного щиплет из-за ментола, но это не страшно, Ли лишь охотнее подается движениям чужого языка, отдаваясь во власть единственному чувству, родственно граничащему с болью последние пару лет — вожделению. Влажные губы мужчины спускаются по податливо откинутой шее вниз, прослеживая путь языком, останавливаясь болезненными укусами на ключицах, вниз по груди, к уже заласканным до боли соскам, которые саднят от чрезмерного внимания, Ли сдавленно шипит от слабого импульса дискомфорта, который заставляет его поджать живот, на котором все еще обрисовываются кубики, которые когда-то там были, но его живот должен стать мягким, ведь так приятно было смотреть, как подушечки пальцев еле заметно проваливаются в эту мягкость. Феликс чувствует, как ладонь Чана находит свое место на его бедре, сжимая до боли требовательно, оставляя следы. — О, нет, — стонет Ли жалостливо, — моя поясница не выдержит еще одного захода, — объясняет он, ловя на себе удивленный, но такой нежный взгляд родных глаз. Феликс не представляет — кому смог бы позволить смотреть на себя таким же обезоруживающим образом. Эти глаза делают тебя слабым, податливым, беззащитным. Такого нельзя допускать, нельзя выбираться из своей раковины так откровенно, иначе…исчезнешь. Блондин подталкивает мужчину к раковине, которая, кажется, служит надежной опорой для них обоих, а затем без лишнего стеснения и жеманства опускается на колени перед Чаном, заправляя за ухо выбившиеся из небрежного пучка пряди волос, и стягивает с него домашние штаны, под которыми, привычно, нет белья. Блондин слышит немного раздраженный стон в ответ на его уверенное движение дрожащих ладоней по очевидному возбуждению. Ли уверенно взвешивает в ладони напряженный орган, чувствуя приятную знакомую тяжесть и зарождающееся в груди предвкушение, этого хватает, чтобы сплюнуть на другую ладонь и снова провести по внушительному члену мужчины, на этот раз получая одобрительную усмешку. Феликс не поднимает глаз, потому что знает, что Крис не смотрит. Он никогда на него не смотрит, он берет его сзади или прижимается так тесно, чтобы между ними не осталось пространства, зарывается в волосы, вдыхает аромат до щемящего сердца знакомых сладких духов и проглатывает скачущее назойливой блохой на языке имя. Парень уверенно касается налитой кровью головки и пропускает ее вдоль языка в призывно открытый рот. Чан толкается нетерпеливо глубже, в ответ на что Ликс рефлекторно отстраняется, но недовольства не выражает — вновь возвращается к своему занятию. Вообще-то, ему действительно нравится ощущать эту тяжесть на языке, опираясь на смутные ощущения искать взбухшие под тонкой кожей венки, вести по ним, сглатывать солоноватый привкус естественной смазки вместе с накопившейся слюной, словно бы он пробует самый аппетитный в мире завтрак. Сердце в груди начинает отзывчиво отстукивать азбукой Морзе. Феликс расслабляет горло на пробу и пытается взять глубже. — Ты умница, малыш… Чан шепчет похвалу, пропускает на ощупь пальцы сквозь волосы, тянет их, пропуская разряд через позвоночник юноши, заставляя его удовлетворенно простонать. А в голове Феликса одно — малыш. Малыш, котик, солнышко, зайка, моя любовь, родной, любимый, мой, но никогда не Феликс, никогда не он. Почему? По щекам скатываются капли слез от дискомфорта или же обиды — значения не имеет. Ли работает ртом усерднее, буквально забывая про собственное ослабшее возбуждение. Вообще-то ему больше не горячо, и задыхается он разве что от нехватки кислорода, но отстраниться Чан не дает — давит на макушку и заставляет принимать глубже. По подбородку стекает слюна, которую Феликс поспешно вытирает ладонью. Ли поднимает взгляд влажных глаз из-под слипшихся ресниц, но видит, как Крис хмурится, как его глаза закрыты, а под ними, Ли уверен, — другой человек. Эта мысль заставляет его сердце сжаться, руки опускаются бессильно вдоль туловища, голова двигается под управлением напряженных ладоней мужчины, в глазах ничего кроме слез. На душе пусто, холодно и мерзко, прямо как сквозняк, хлещущий по обнаженным бедрам. Крис прижимает его ближе, толкается глубже, заставляя юношу проглотить рвотный позыв и выпустить из глубины болезненный протестующий стон. Чан не дает Феликсу отстраниться и кончает ему в рот, шепча словно бы в горячке одно единственное имя, которое никому из них не принадлежит. С неконтролируемым раздражением Ли отстраняется, не поднимая глаз, наполненных непрошенными слезами. Блондин сплевывает семя вперемешку со слюной в собственную ладонь, все еще ощущая горечь в саднящем рту, и наблюдает как полупрозрачная белая жидкость стекает сквозь его пальцы. Что ему сказать? Воздух в ванной раскаленный, а руки все равно мерзнут. Иначе почему так дрожат? Чан немного мнется на месте, прежде чем погладить его по голове, словно бы послушную зверушку, а затем прошептать искреннее «пожалуйста, прости». И Феликс простит, потому что ОН простил бы, потому что с НИМ такого не произошло бы. Потому что Чан любит ЕГО. А что Феликс? Он натягивает дежурную улыбку, поднимает взгляд покрасневших все еще влажных глаз и говорит «я люблю тебя». А что Феликс? Может, впервые за эти года, ему хуже и больнее, чем Хван Хенджину. Наконец-то. Может, его конец тоже закономерно уже известен? Болезнь за спиной удовлетворенно покачивает головой, успокаивающе поглаживая по дрожащим в накатывающей боли плечам. Он сидит на кафельном полу в ванной, у него есть работа, друзья, любовь. И он сам есть, но словно бы и не было.