Необходим

      Хочется свалить куда-нибудь подальше, взять, так сказать, заслуженный отпуск. Смыться в Париж или еще куда, спустить накопившиеся за год деньги на первоклассный алкоголь и красивый вид на красную мельницу. Хочется чего угодно — абсурдного, пиздецки тупого, иррационального. Просто чтобы стереть из жизни на какой-то, хоть самый ничтожный срок пропахшую жгучим железом и горячей кровью старую Йокогаму. И Токио тоже, дождливый, унылый, с черными лужами. Дерьмовыми конспиративными отелями, которые явно бессовестно наврали насчет своих почетных созвездий.       Чуе хреново. Конкретно так хреново — ничто не радует, даже вечерняя резня, удивительно-чистенькая, без сучка и без задоринки. Изумительное выполнение возложенной на исцарапанные веснушчатые плечи миссии. За такое могут и золотом осыпать. Правда, на хрен не сдались эти блестяшки.       Рутинная жизнь, на которой изредка проступают кровавые пятна, все так же, следуя графику, доставляет зудящую боль, высверливая в голове проклятия. Возможно, они все злодеи не только чужих историй, но и своих собственных. Возможно, Портовая мафия сплошь и рядом состоит из отбросов. Бродячих собак, которым чудом не свернули шею.       Кроме Кое, конечно. Кое восхитительна и не имеет ничего общего ни с твердолобой чернью, ни с такими потерянными детками, выкупанными в крови и съехавшими с катушек, как сам Чуя.       За плотно зашторенными окнами накрапывает дождь. Можно, конечно, впустить в комнату свежий воздух, влажный, пропитанный столичным шумом, но Чуе чудовищно лень выкарабкиваться из кресла. Придется поставить бутылку. А пальцы как назло ну никак не хотят разжиматься, крепко сомкнувшись на хрупком стеклянном горлышке. Италия? Франция? Значения все равно не имеет. Вино достаточно посредственное, чтобы с высоты такого ценителя, как Чуя, и с позиции такого откровенно дерьмового настроения, какое у него сейчас, высокомерно посчитать содержимое бутылки дешевым пойлом.       Так было всегда. Дазай в дни глубокой депрессии бегал за каждым удобным шансом и агрессивно планировал сведение счетов с жизнью. Ему, разумеется, давно было насрать на свое существование, несмотря на все преимущества, которые давала почетная позиция безусловного наследника босса. У Чуи было иначе — еще задолго до того, как он неожиданно сменил сволочь-Дазая в этой нише.       Пиздец случался, и лучшим выходом было либо напиться (иногда вдребезги, иногда по-культурному, по дурости арендовав на ночь целый бар), либо спустить деньги куда-нибудь еще. Без разницы, в какую сторону, но непременно на что-нибудь приятное. Вернее, на то, что принято считать приятным у людей. На монстров это распространялось все-таки не всегда.       Он тратился и на девочек, хотя сам едва-едва достиг совершеннолетия (случалось, что, сунув пачку банкнот в хрупкие пальчики, он просто утыкался лицом в постель и проваливался в сон), и просто на всякую бесполезную херню, которая потом пылилась дома или в кабинете штаба, своим видом то и дело пробивая на жалость. Классика. Потратиться лишь для того, чтобы потом больше никогда не прикоснуться к новенькой покупке. Красиво жить не запретишь, а, Чуя?       Это не касалось только пластинок для граммофона. Пластинки он все-таки слушал.       Был и более радикальный вариант: совмещение «приятного» с «полезным», работы с чистейшим кайфом безумия, который с натяжкой, но мог-таки сойти за отдых. Иногда сломать шею и раздробить позвоночник какому-нибудь ублюдку (насколько позволяла честь мафиози считать других отморозков ублюдками) казалось выходом безупречным. Было даже как-то похуй, что запертый под ребрами Арахабаки в такие минуты неутомимо рвался наружу — просился погулять, обещая быть, мать его, хорошим мальчиком.       Бутылку из рук выпускать все еще не хочется, но краем опьяненного сознания Чуя все-таки понимает, что вот еще чуть-чуть — и раздробит эту тупую бутылку голыми руками. И даже не заметит. Бутылке, конечно, все равно. Порезанным пальцам — тоже все равно. Мелочь по сравнению с теми кровавыми океанами, который огромной волной накрывали Йокогаму каждый чертов день. Во времена Головы Дракона. Во времена, когда бушевал Арахабаки, неосторожно выпущенный на выпрошенную прогулку. Во времена, когда блядский Дазай, не уследив за очередным поехавшим питомцем, косвенно становился причиной локального апокалипсиса — не на всю Японию, и на том спасибо.       А Йокогама, кстати, прощала все.       Свободной рукой Чуя тянется к телефону. Завитый спиралькой шнур, соединяющий трубку и аппарат, натягивается чуть ли не в идеально-ровную прямую линию, когда Чуя зажимает трубку ухом.        — Соедините с соседним номером, — горячо шепчет он невидимой красотке с ресепшена. И искренне не понимая, почему вдруг его встречают на той стороне холодом, механическим голосом произносит:        — Ну как это «какой соседний»? Тот, который больше на единицу.       Когда в пресловутом «соседнем номере» наконец откликаются (не особо-то жизнерадостно, но, в общем-то, дело привычное), Чуя, честно пытаясь заставить язык не заплетаться, сначала просто дышит в трубку секунд десять. Испытывает терпение. Потому что может себе позволить — на правах руководителя операции, начальника и просто семпая.        — Акутагава-кун, зайдешь ко мне? Ненадолго.       Сдержанное «да» на другом конце провода можно расценить как готовность выполнять приказы, настолько несомненную, что позавидовал бы любой робот. Если бы только роботы умели завидовать.       Для Чуи проходит целая вечность перед тем, как раздается тихий стук в дверь.       «Надеюсь, я не отрубился», — думает Чуя и орет (так, чтобы наверняка):        — Не заперто!       Акутагава заходит в номер… Нет, скорее, заползает черной тенью, даже не удосужившись вытряхнуть себя из черного плаща. «Спит он, что ли, со своей зверюгой?» Кажется, в последний раз часы показывали полпервого ночи. Смело предполагать, что Акутагава сладко дрыхнет в такое детское время. Что он вообще когда-нибудь спит.       На лице у кохая выбито кислое выражение, которое истолковать можно в принципе весьма ограниченным количеством способов. Что-то вроде: «Ого, а слухи не врут, он и правда надирается при любом случае». Или: «Поскорее бы наше партнерство закончилось». Акутагаве явно хочется обратно в Йокогаму, вероятно, чтобы снова пафосно выстаивать на крыше дока, кося под какого-то неправильного вампира, которому, несмотря на все прочие безошибочно совпадающие признаки, отчего-то солнечный свет не наносит вреда. Бродить по темным коридорам штаба, рискуя по неосторожности влететь лбом в витраж, и проводить самостоятельные расследования, которые явно ощущаются куда комфортнее, чем коллаборации с бывшим напарником твоего учителя. Опять-таки бывшего.       Акутагава прячет свою страдальческую физиономию в почтительном поклоне.       «Хороший мальчик, — думает Чуя, впечатывая в щеку потеплевший бок бутылки. — Правда, наверняка сейчас думает, как бы пристегнуть меня наручниками к батарее, чтобы не портил ему остаток командировки».       Чуя с нежностью улыбается кохаю, пытаясь вышвырнуть из головы весь тот пиздец и осознание собственной никчемности, которое взрывает мозг изнутри.       «Лучше бы тебе поменять ход размышлений, парень. А то так-то… Минус батарея. Минус твои нервы. И по нашей дружбе это ударит нехиленько».        — Привет, малыш, — говорит Чуя. Алкоголь развязывает язык и подталкивает к фамильярности, заставляя Акутагаву содрогнуться всем телом. Он прячет руки за спиной и снова сгибается в поклоне — выдавать неприязнь все-таки опасно. «Верно. Я и сам не особо понимаю, что могу выкинуть сейчас».       Отчасти это похоже на мираж опьянения, но Чуя уверен, что ему не почудилось: на белоснежных манжетах рубашки у Акутагавы темнеют бурые пятна. Кровь. Определенно. «Конспирация работает не так, Акутагава-кун. Сделай хотя бы вид, что мы сегодня были белыми и пушистыми и никого не укокошили».       Вслух говорить об этом Чуя не собирается. Видно же, что Акутагава свои промахи старается скрыть. Да и вообще вести себя как примерный ученик.        — Я нужен вам? — спрашивает Акутагава, вкладывая в это известный смысл — подчиненный к начальнику. Но Чуя думает отчего-то совсем не о том. Думает о том, что да, нужен, конечно, нужен, ему, мать его, потерянному ребенку в мафии, который хренову тучу лет не общался со сверстниками и похоронил уже всех друзей, в чьих глазах горел когда-то огонь юности.       В серых глазах Акутагавы разгоралась обычно только ненависть. И чуть реже — свежий интерес к эксцентричному семпаю. Песику наверняка было интересно поглазеть на человека… ладно, пусть и не совсем на человека, но хоть на того, кто умеет жить. Кто живет, кто пробовал жизнь на вкус.       Чуя слишком хорошо знает, что иногда жизнь на вкус как хреновое кислое вино.        — Нужен, — выдыхает Чуя. — Мне чертовски скучно, а ты сегодня был молодцом. Без этого твоего пафоса и нудных нотаций противнику. Отпразднуем?       Чуя лениво машет перед ним бутылкой.        — Я пил из горла, но во-о-о-о-он там, на полочке, вроде есть бокалы. Хочешь?        — Вы пьяны? — спрашивает Акутагава. С этой своей очаровательной твердолобостью.        — Уточняешь очевидные вещи. Серьезно, шкет, залетай. Мне хреново и я нуждаюсь в собеседнике. Даже в таком немногословном, как ты.        — Я почту за честь, — тихо говорит Акутагава, кашляя в ладонь, — но вынужден отказаться. Я не пью, Накахара-сан.       «Ага, почтешь за честь, как же! Дать бы тебе волю, ты бы уже смылся куда-нибудь, только бы меня не терпеть. Весь в учителя».        — Ну и правильно, — подытоживает Чуя. — Вино все равно отвратное. Не советую. Вернемся домой, и я напою тебя чем-нибудь сносным. Идет?        — Я не пью, — повторяет Акутагава, каждой клеткой своего тела ощущая свою беспомощность в этой ситуации. Чуя отлично осведомлен о том, как он «не пьет». Сколько раз тайком подпаивал тогда еще чужого, агрессивного и забитого пацана. Акутагаву уносит быстро. Вот только от алкоголя он не кайфует. Он вообще, черт возьми, ни от чего не кайфует.        — Садись, — говорит Чуя — можно считать и за приказ — и кивает в сторону соседнего кресла, обтянутого черной кожей. Правда, исцарапанной кое-где. Этот токийский район Чуе решительно не нравится.       Зато ему вполне нравится, как Акутагава, вжимаясь в черное кресло, нарочно ссутуливает плечи, чтобы казаться чуть ниже, чуть меньше, чем он на самом деле. Чуя довольно кивает. Шкет отдает должное и его росту, и его положению на этой карьерной лестнице, политой кровью.       У Акутагавы лицо каменного истукана. А еще искренне такое желание, которое на секунду загорается в тусклых серых глазах. Желание понять, какого черта он тут, собственно, делает?       У Акутагавы слишком безрадостный вид для злодея, который вскрыл глотки не одному десятку людей за последние двадцать четыре часа. Уважающий себя злодей должен хотя бы ухмыльнуться, утопая в собственном дробящем сознание на осколки безумии. Но что тут взять с ребенка, который даже не отстирывает кровавые пятна с рубашек?        — Вы довольны результатом?       «Умение поддерживать светскую беседу — важное качество», — проскальзывает в голове у Чуи. Правда, не особо-то он и помнит, для кого именно это качество так важно. И можно ли назвать вашу беседу светской, если ты сидишь в обнимку с бутылкой, в расстегнутой рубашке, запутавшись в ремешках портупеи, а парнишка напротив, который буквально делит одежду на двоих с самым пиздецовым ночным кошмаром с псиной мордой, сам не раз пытался покромсать тебя это штуковиной. Чуя стукает ногтем по бутылке.        — Нет. Я не доволен. Все-таки это сомнительное наслаждение, Акутагава-кун.       При слове «наслаждение» что-то нехорошее щелкает в голове. Чуя оправдывает это алкоголем. В конце концов, даже находясь в твердой памяти, можно оправдывать любую дикую выходку тем, что «в ту ночь он просто перепил».       Чуя цокает языком.        — Скучно-о-о-о, — тянет он и, невзначай делая переход к безумию, заглядывает Акутагаве в пустые глаза. — Акутагава-кун, хочешь, я научу тебя целоваться?       Белое лицо кохая — безжизненная маска из вампирского фильма — чуть вздрагивает. Слабые пятна румянца проступают на щеках.        — Вы пьяны, — твердо заявляет Акутагава, без всяких сомнений. — Благодарите богов, что ваше положение спасает вас от моей мести, Накахара-сан.       У Чуи бог только один, и он жалобно воет, когтем расколупывая сердце.        — Не строй из себя монашку или защитника добродетелей.       В ладони стиснут всего лишь один козырь, и Чуя незамедлительно пускает его в ход. Что уж терять?        — Поражаешь, — хмыкает Чуя. — Даже смешно, если учитывать, что у тебя рубашка в крови. Причем не в твоей.       Акутагава зло высверливает в нем дыру взглядом. «Вот сейчас, — думает Чуя. — Наручники и батарея. Доигрались».       Чуя выпускает наконец из рук бутылку, аккуратно (точнее, стараясь сделать это аккуратно) ставит ее на пол и поднимает на Акутагаву задиристый взгляд. Да, может, Чуя чуть постарше, но Акутагава же… Совсем еще зеленый. Растет еще, вытягивается, медленно-медленно наращивает мясо на безжизненный скелет.        — Ты хоть раз целовался, парень?       Разумеется, страстные поцелуи с тяжелыми ботинками Дазая, бьющими крепко и чертовски больно, не идут в счет.       Акутагава поднимает тонкую бровь. На полуусмешку ему не хватает не то наглости, не то элементарных физических сил. Не каждый же день вырезаешь целые кланы.       Ну, почти…        — Это не имеет значения, — строго произносит Акутагава. Кажется, чувствует себя теперь старше и в полной мере осознает свою ответственность. Понимает прекрасно, что с пьяным начальством шутки плохи.        — Буду благодарен, если вы обойдетесь без покушения на мою честь, Накахара-сан.        — Брось. Не ври. Ты не умеешь благодарить.       Акутагава все же усмехается.        — Вы относитесь ко мне так, будто я ребенок.        — Не будто. Ты и есть ребенок, — зло бормочет Чуя в ответ. Акутагава поднимается и легким кивком головы дает понять, что их ночные посиделки подходят к концу.        — Думаю, мне лучше уйти.        — Останься, а.       Чуя тоже встает, гордо расправляет плечи и лишь каким-то чудом не спотыкается о пресловутую бутылку, не дающую покоя. Вот ведь… Успела даже откатиться в сторону, удачно, прямо под ногу.       Чуя подходит к кохаю вплотную, убеждая себя, что это ничуть не бьет по самолюбию, когда тебе приходится задирать подбородок кверху, чтобы просто посмотреть подчиненному в лицо.        — Ты все верно подметил. Я пьян и несчастен. Останься на ночь. Пожалуйста. Я не буду приставать.        — Не будете? — насмешливо спрашивает Акутагава. Ему как-то откровенно все равно. Наверное, даже если вот так, прямо сейчас жарко поцеловать в губы, обжигая винным дыханием.        — Да сдался ты мне.       Чуя разводит руками, внутренне молясь о том, чтобы не потерять равновесие и не уткнуться носом в эту хлипкую мальчишескую грудь напротив. Хотя, не то чтобы он сильно этому противился…        — Слушай… Звучит по-идиотски, но ты правда мне нужен.       Язык уже конкретно заплетается. Чуе похуй. Чуе плевать на то, что он открыт и уязвим, на то, что этот дерзкий мальчишка теперь увидит все его слабости как на ладони. Чуя не выдерживает и почти что с размаху действительно тыкается лицом в Акутагаву — не в грудь, в плечо. Отчаянно так, как делают типичнейшие пьяницы в барах, готовые исповедоваться обалдевшему бармену здесь и сейчас.        — Останься, а то я могу вытворить какую-нибудь хрень… Будет стыдно… Перед… Хозяином… Этой дыры.       Чуя сдавленно смеется в чужое плечо.        — В мои полномочия не входит быть вашим телохранителем, — доносится до него голос Акутагавы.       «Как же, телохранитель… Тебя бы самого кто еще защищал».        — Пошли они к черту, эти полномочия. Просто побудь моим другом.       А ведь если он расплачется, то будет совсем скверно. Да, плохое он выбрал словечко. Чуе не хочется вдаваться в подробности и ненавидеть себя еще в тысячу раз сильнее — и так ноги подкашиваются. Что есть, то есть. Все, кого он мог посчитать своими друзьями, либо вогнали нож в спину… Либо мертвы. Мертвы окончательно и бесповоротно. Иногда настолько ужасающе мертвы, что даже не могут вернуться ночью в кошмаре — знакомые когда-то черты лица стирает в мясо.       Чуе чересчур не везет: помнит то, что хотелось бы забыть, а то, что наоборот забывать нельзя было, кем-то заботливо вычеркнуто, стерто.       «Только бы реально не расплакаться. Большие мальчики не плачут, верно? Особенно, когда на твоих плечах практически лежит целая организация».       Тусклую лампочку, что навязчиво бьет светом в лицо, так и провоцируя на слезы, хочется разъебать вдребезги, но это совсем не то поведение, которое ожидают от него.       Чуя вздыхает. В горле першит, а в сердце набухает пустота.        — Давай, — шепчет Чуя. — Будет наш с тобой секрет. Ты все равно по ночам не спишь, какая тебе разница, где зависать.       Акутагава поджимает бледные губы.        — Жалкое зрелище, — выдает он и косится с опаской.        — Нет, — поправляет Чуя. — Отстойное. Я человек, Акутагава-кун. Я не всегда великолепен.       Он послушно кивает.        — Я останусь.       Чуя слепо щурится и наугад тянет руку вперед. Успешно. Загрубевшая кожа пальцев чувствует короткие колючие волосы.        — Славно.       Чуя уверен, что наутро он нарочно будет делать невозмутимый вид. И нагло врать, что когда он напивается, то ни хрена не помнит о своих действиях в таком жалком состоянии.       Оба засыпают в одежде. Чуя — свернувшись в клубок (как и шесть лет назад, когда, забравшись в картонную коробку — ну, точь-в-точь бездомный щенок! — и теснее прижавшись друг к другу, ощущая чужой теплый бок, можно было думать только о том, что однажды жизнь станет прекрасной, а овечье королевство наконец обретет потерянные дворцы). Акутагава и вовсе спит сидя (точнее, неудачно делает вид, что спит), гипнотизируя сквозь короткие ресницы.       Чуя посылает ответный взгляд сквозь толщу дешевого вина, головной боли и лютой самоненависти. И когда взъерошенная голова утыкается в спинку кресла, вырубившись уже окончательно, единственное, о чем Чуя жалеет, — это то, что он так и не научил Акутагаву целоваться.