the unspoken

      Было около восьми вечера, снаружи лило как из ведра, из неплотно закрытых окон тянуло холодом и влагой. Эрвин дремал, сидя на своём небольшом диване в самом уютном углу его кабинета, обняв себя руками и уперевшись подбородком в свою грудь. По коже под тонкой белой рубашкой бежали мурашки, тело явно ждало, когда кто-нибудь укроет его тёплым пледом. Сладкую дрёму обрывать не хотелось, но — тихо скрипнула дверь, послышались шаги, которые точно не пытались остаться незамеченными, наоборот — хотели обратить на себя внимание Эрвина. Но это было необязательно. Командор спал настолько чутко, что кожей чувствовал любое движение в воздухе и шорох за стеной — это была его исключительная способность и его проклятье. Шелест бумаги у своего стола — Эрвин ещё не открыл глаза, начал прислушиваться: его карты складывались вдвое, недописанные листки притирались друг к другу в аккуратной стопке, чернильница из центра стола скользила на угол. Эрвину не нужно было открывать свои глаза, чтобы увидеть Леви. Он был в каждом звуке: начиная от юркого шага, заканчивая каплями воды с плаща, приземляющимися в тишине на деревянный пол.       — Не притворяйся спящим, — видимо, слишком уж сосредоточенное Эрвин сделал лицо, а Леви был не только внимательным, но и проницательным.       Эрвин медленно поднял разморенную дремотой голову и приоткрыл глаза: Леви уже устроил свою задницу на расчищенном им самим столе и закинул ногу на ногу; его лицо блестело от крупных капель дождя, и приятно его острые черты сглаживал желтый свет торшера.       — Сколько раз говорил не спать сидя, — с укоризной отметил Леви, снимая с себя плащ и со свойственной ему беспредельной аккуратностью повесил его на кресло командора.       — Не ворчи, — зевая, пробормотал Эрвин в ответ на очередное непрошеное, но такое привычное замечание. Поднялся с дивана, потянулся, размял шею и направился к столу. Леви скучающе следил за ним взглядом, уперевшись рукой в гладкую деревянную столешницу; рядом Эрвин рассматривал и перебирал пальцами сложенные бумаги, чтобы ничего не перепуталось. Завидев краем глаза покрасневшие костяшки пальцев капитана, оторвался от острых, режущих подушечки краев бумаг, чтобы растереть в руках чужие озябшие пальцы.       — Замёрз?       — Не особо, — отмахнулся Леви, чувствуя, как кончики пальцев теплеют от прикосновений Эрвина, как вновь приливает к ним горячая кровь. Он заерзал на месте, прожигая командора, увлечённого растиранием ладоней, взглядом.       — Чего так пялишься? — не выдержав на себе пристального взгляда, Эрвин поднял к Леви голову и скользнул своими пальцами меж пальцев капитана, грубовато сдавливая его ладонь.       У Леви из-под опущенных век глаза лукаво заблестели, и он дернул командора за ладонь, которой тот ласкал его пальцы, — Эрвин опал на одно колено перед ним с непонимающим, но довольным лицом. Ему нравилось учавствовать в играх, но ещё больше нравилось нарушать правила. Хотел было дернуться вверх и уложить подлеца на лопатки, но Леви успел беспардонно закинуть ногу на его плечо, и Эрвин безнадёжно опустился на оба колена. Как только коснулся чужого бедра тёплой ладонью, Леви закинул на широкое плечо вторую ногу и скрестил их у Эрвина за шеей, буквально вжимая его лицо в свой пах. Такая мертвая хватка, что и придушить можно.       — Леви. — Эрвин впился пальцами в напряженные бёдра, вытягивая шею, потираясь подбородком о пах; брови нахмурил и поджал губы с упреком.       — Не хочешь? — поинтересовался Леви из уважения, хотя заранее знал ответ. Он всегда был чуть наблюдательнее и быстрее остальных. А Эрвин в своём открытом светлом взгляде — очень предсказуем, как кролик пред змеей. Как тот глупый кролик, который сам прыгнет в пасть огромной змее — вот какое впечатление Эрвин создавал наедине с Леви.       Он подорвался с колен и завалил Леви на стол, и тот добровольно ослабил хватку и развел ноги, чтобы Эрвину удобнее было его к столу придавливать, — поддаётся, подыгрывает, сукин сын.       — Ты бумаги мои принёс? — как будто пытаясь подловить, спросил командор и заглянул через плечо Леви на стол.       Капитан взгляда в сторону не отвёл — смотрел прямо на Эрвина, рукой нащупал позади себя листок и тут же впечатал его в лицо напротив своего, мол, на, убедись.       Никто бы из разведотряда и не подумал, что кто-то посмеет так нагло и дерзко вести себя с Эрвином Смитом. Хотя Леви никогда не рисовался. И не стал бы перечить командору при всех, приказ есть приказ, уважение и прочее. Они не были одного звания — Леви подчинялся Эрвину и преданно выполнял его приказы, равно как и все остальные. Но у него были привилегии, и все об этом прекрасно знали. Множество приятных привилегий, которые Леви ни на что бы не променял.       Эрвин взял в руки бумагу, в которую его нескромно ткнули носом, и взглянул на Леви строго, нахмурив брови. Он решил, что может взять немного времени, чтобы изучить документ и немного пошатнуть самомнение Леви, который убеждён, что рядом с ним командор не может держать себя в руках. У Эрвина выдержка и терпение были явно не из худших. Тем более ему нравилось разговаривать с Леви, мучительно долго прикасаться к нему, рассматривать, как какой-нибудь занятный экспонат в музее, скрупулёзно снимать с него одежду, а если позволит, то ещё и целовать в губы.       — Ты же знаешь, что я люблю долго наслаждаться тобой, поэтому можешь и дальше играть со мной и ёрничать, я буду совсем не против, — Эрвин внимательно рассматривал полученный документ, думая о том, что у них с Леви ещё много времени. Брови свёл к переносице сильнее прежнего, желваки скользнули по скулам — в бумаге чёрным по белому написано: бюджет сократили. Бюджет разведкорпуса урезали.       — Знаю я, что ты нерасторопный, — капитан закатил глаза, выдернул из рук лист и аккуратно направил его обратно в стопку. Эрвин захлопал глазами обеспокоенно, все ещё пялясь в то место, где он вычитал эти строки.       «Как же — бюджет сократили? Его ведь недавно уже сокращали», — думал Эрвин, совершенно застыв на месте и бегая глазами вправо-влево, пока внутри корни пускали злость и замешательство.       «Остынь, Эрвин, — успокаивать себя приходилось самому, — разберёмся и с этим. Забудь обо всех проблемах хоть на полчаса». Показалось, что последнее предложение было сказано голосом Леви. Или не просто голосом, но и его словами?       Тень пала на лицо капитана — сверху навис Эрвин, упираясь руками по обе стороны. Смотреть Леви в глаза слишком долго было страшно и даже опасно — казалось, вот, сейчас он сорвётся с цепи, как бешеный пёс, почуяв угрозу, но Эрвину нравилось висеть на волоске во всех смыслах, поэтому и в чужие глаза он смотрел уверенно и выдержанно. Всем своим существом чувствовал, как напряжение росло с каждой секундой, пока он любовался своим отражением в чужих глазах, это визави ощущалось как нарастающий в ушах белый шум, который мгновенно затихал, резко и быстро отпускало, как окатывало холодной водой обратно в реальность, когда Эрвин уводил взгляд. Расстегнул ремень на груди Леви, чувствуя, как он всё ещё наблюдает за его выражением, продолжая играть в свою бесконечную игру; сбросил УПМ назад с чужих плеч, коснулся пальцами пуговиц на холодной влажной рубашке… Своей помощью Леви не мешал Эрвину, позволяя раздевать себя, смотрел на него немного устало, но с привычной покорностью. Леви был сам не свой: жаждал ласки и подавал руку для поцелуя, и шею вытягивал, чтобы Эрвин поцеловал и здесь, подставлял оголенные плечи и грудь под чужие тёплые губы. Командор всегда выглядел слишком сосредоточенно, всегда думал о своём и, казалось, никогда не мог отпустить эти мысли и расслабиться по-настоящему. Леви видел в его глазах отстранённость, когда тот задумчиво стаскивал с его ног высокие сапоги, но ничего не говорил — он знал, что Эрвин не сможет отпустить. Участие в его взгляде можно было увидеть только глаза в глаза.       — Эрвин, — недовольно позвал Леви, чтобы вернуть его в реальность и обратить на себя внимание, скользнул пальцами по его щеке, тихо ширкнула под ними щетина, Леви крепко взял его за подбородок, — можешь поцеловать меня, пока ты ещё в рот не взял.       Эрвин в лице изменился почти мгновенно: хмыкнул и расслабил сведенные к переносице хмурые брови. Целовался Леви по-свойски, но Эрвин уже давно к этому привык и всегда брал эту инициативу на себя, стоило только капитану дать зелёный свет на поцелуй посерьёзнее, стоило ему чуть шире открыть свой рот. В этот момент Эрвин переставал думать обо всем, даже о чертовом бюджете, кроме этого откровенного поцелуя, кроме тёплого, влажного рта Леви и его цепких пальцев на своих плечах. Капитан не очень-то любил такие поцелуи, и это всегда глубоко расстраивало Эрвина. Но исключения он все-таки делал ради командора — лизнуть под языком позволял периодически, но не очень много и часто. Такие поцелуи Эрвин научился ценить очень высоко.       Нацеловаться вдоволь никогда не удавалось, потому что Леви пресекал, боясь, что Эрвин привыкнет и начнёт воспринимать это как должное. К хорошему привыкают быстро. Эрвин принялся расстегивать ремень на штанах Леви, освобождать его ноги от надоедливого, стягивающего УПМ; стащил штаны за низы и опустился на колени. Увернуться от ноги, благополучно устроившейся на плече, не получилось. Рассматривал развернувшуюся перед ним картину очень детально: икры напряжены, острые колени в синяках и ссадинах, бедра исполосованы ремнями, тело — одни кости и мышцы, лицо — не слишком чем-то озабоченное, только глаза шальные, блестели из-под свисающей челки. Эрвин скользнул руками по раздвинутым бёдрам, выглаживая покрасневшие, стёртые следы от УПМ, лаская пах ближе к привставшему члену. Поцеловал выступающие косточки таза, обвёл языком напряженные, набухшие вены внизу живота… Облизывал губы, чтобы они лучше скользили по члену, обсасывал медленно, но брал глубоко. По правде говоря, выражение лица Эрвина не сильно менялось, когда он сосал член, и это всегда вводило Леви в замешательство. Взгляд был тот же, что и обычно, — суровый и строгий, брови он хмурил в той же манере, только щеки у него немного краснели. Леви смотрел на это сокровенное зрелище сверху вниз с искаженным от удовольствия выражением, упирался босой пяткой в крепкую спину, с нажимом ведя по лопатке; Эрвин изредка поднимал взгляд на Леви, нарочно, когда заглатывал достаточно глубоко, чтобы смотреть на капитана исподлобья, почти закатив глаза. Колени начинали дрожать еле заметно, Леви запрокинул голову назад, зажмурился и втянул воздух сквозь зубы с характерным «с-с-с». Как в нем уживалась такая сила и хрупкость, и изящность в движениях, в по-женски красивых изгибах, Эрвину доселе было непонятно. Сильнейший воин человечества, серьёзный и хмурый, беспристрастный и острый на язык, был таким чувственным, когда забывал о своём прошлом и о своём долге; он мог полностью отдавать себя в чужие руки и наслаждаться этим. Это было разумно – давать себе разгрузку. В отличии от Эрвина — слишком много у командора всего было на уме.       Выпустив член изо рта, Эрвин начал ублажать его рукой, медленно, уложив головку на свой высунутый наружу язык.       Блистательный командор с размазанной спермой на своих губах из раза в раз казался Леви чем-то очень непристойным и неправильным. Блистательный командор элитного разведотряда Эрвин Смит, который позволял капитану кончать ему на лицо.       — Никогда не привыкну к тебе с членом во рту, — пробормотал Леви, усаживаясь чуть дальше от края стола; Эрвин вытирал остатки семени с губ своим белым платком и поднялся с колен, снова задумчиво и отрешенно. То, что говорил Леви, он уже не слышал, куча документов на столе позади обнаженного капитана напоминали о всех нерешенных проблемах, которые лежали тяжелым грузом на плечах Эрвина и которые с какой-то неимоверной скоростью все прибавлялись и прибавлялись. У командора были крепкие плечи, и они могли выдержать многое, но иногда под тяжестью проблем, казалось, что кости трещат и ломаются. Это изнуряло.       — Повернись, — прозвучало это холодно и по инерции; каждый свой шаг Эрвин знал наперёд, повторял это из раза в раз автоматически, оттого и думать он мог о своём. Эрвин полез в ящик стола за мазью от ушибов — другой смазки под рукой не было, а Леви нравился запах хвои, поэтому он никогда не ворчал против неё.       Леви скучающе пялился в стол под собой, уперевшись одним коленом в гладкую поверхность и вздёрнув задницу повыше; Эрвин растер ладони по привычке, чтобы холодными руками не прикасаться к чужому разгоряченному телу, опустил ладони на плечи Леви, надавил большими пальцами на напряженные мышцы так, что Леви даже поднял голову навстречу рукам и повёл плечами. Эрвин уткнулся лицом меж лопаток, возбужденно вдыхая запах чужой кожи, нащупал ладонью напряженную ягодицу, пальцы другой – погрузил в баночку с мазью.       — Я придушу тебя, если будешь медлить, — пробурчал нетерпеливо Леви и заерзал на месте, потираясь своей задницей о ладони Эрвина.       В сознании всплыло воспоминание, когда Леви впервые позволил к себе прикоснуться. По нему никогда нельзя было сказать, что он с кем-то флиртует или подает кому-то неоднозначные сигналы, делал он всё это в своей завуалированной манере, в чрезмерной преданности Эрвину, в открытости и в сочувствующем взгляде. Его исключительная сила почти сразу покорила Эрвина, хоть он и зарекался о том, что своенравного Леви нужно перевоспитывать. Теперь ему сложно было представить кого-то другого на месте Леви, рядом с собой, в роли капитана или близкого товарища.       Эрвин жалел, что он всегда тянул время, когда дело касалось Леви. Он винил себя, что слишком долго выжидал момента, чтобы закончить уже все эти чертовы неоднозначные взгляды, которые все мучали его своей неопределенностью, и расставить все точки над i. Он всё думал, что у них ещё много времени. Так ли много его было на самом деле?       — Ты правда думал, что у тебя получится убить меня? — спросил тогда Эрвин, когда они оба были в его кабинете: Леви, устроившись на диване, пил чай, а Эрвин корпел над своими бумагами. В тот момент он наконец решился разобраться с Леви раз и навсегда.       — Я бы точно убил тебя, если бы ты не знал об этом заранее, — буднично отхлебнул немного чая, даже не обращая внимания на движение Эрвина по комнате, пока тот не остановился напротив него. Он замер с чашкой у своих губ, взгляд у него был выжидающий и с претензией. Претензия была следующая: почему ты, Эрвин, такой медленный? Почему ты решился только сейчас?       Командор наклонился к Леви — тот не шелохнулся, только глаза его поползли вверх за лицом нависшего Эрвина.       — Ты жалеешь об этом? — все ниже склонялся к Леви и позволил себе упереться рукой в его бедро; Леви мгновенно тряхнул коленом, сбрасывая чужую руку, и тогда, отпрянув, Эрвин на секунду подумал, что он совершил ошибку, что его интуиция подвела его и что Леви никогда не смотрел на него по-особенному. Но это было только на мгновение. Потому что потом, оставив чашку одиноко стоять на подлокотнике дивана, Леви вцепился мертвой хваткой в воротник и дёрнул командора на себя.       — Когда-нибудь я точно это сделаю. Я убью тебя, Эрвин Смит, и ты будешь благодарен мне за это, — Леви с виду был настроен очень враждебно, выдавало только то, что он произносил всё это, почти касаясь чужих губ своими; Эрвин смотрел на него по-нежному снисходительно и уже склонял свою голову чуть в сторону для поцелуя, пока Леви пытался язвить ему в лицо.       В тот день во взгляде Леви командор увидел толику неверия и сомнения в искренности своих действий. После того, как Леви позволил себе эту ночь с Эрвином, настроен он был скептически, избегал командора около недели и обсуждать случившуюся близость не собирался. Это было бы очень похоже на обычного Леви, если бы однажды он не спросил:       — Ты ходишь к женщинам в бордель?       Что-то скреблось глубоко внутри, что-то лукавое и дьявольское, которое нашёптывало всякое. Он не верил Эрвину. Леви хоть и пытался делать вид, что ему безразлично, что ему не жарко и не холодно от Эрвина, но иногда его маска давала трещины, сквозь которые было видно обиду и тоскующие, опущенные уголки губ. Ему не хотелось думать, что это был всего лишь короткий порыв Эрвина, изнемогшего от отсутствия близости, что им всего лишь воспользовались. Сильнейший воин человечества не был чертовой игрушкой ни для кого, даже для бравого командора. Какие бы чувства Леви не питал к нему, изменить своим принципам и позволить пользоваться собой, как падшей женщиной, он не мог.       — Последнее время мне некогда ходить к женщинам. У меня слишком много работы, — Эрвин поднял взгляд на Леви. — Не ходи вокруг да около, я уже знаю, к чему ты клонишь. Ты думаешь, что это была моя минутная слабость?       — Ничего я не думаю, — буркнул Леви и отвернулся, намереваясь уйти, но был одернут тяжелой рукой. Своим молчанием Эрвин пытался вытянуть ещё хоть слово из Леви, но было понятно, что говорить он более не будет — и так уже дал значительный намёк, что всё его совсем не устраивает, а напрямую признать свою обиду и ревность было бы чем-то невыносимым для него. О своих чувствах он говорить не привык.       — Хочешь со мной ночевать?       — Ещё чего? — огрызнулся Леви, даже не дав Эрвину договорить; его лицо напряглось, а брови подозрительно нахмурились.       Эрвин, будто совсем не услышав, проигнорировал этот выпад и продолжил о своём:       — Хоть я, бывает, и пропускаю ночи, но ты можешь спать у меня в кровати, пока я буду работать. Можешь хоть каждую ночь оставаться. Тебе незачем запираться у себя и спать одному, — приложился губами к чужой шее ненавязчиво, таким прикосновением, которому можно доверять — совершенно искреннему и невинному. Это предложение делить кровать было очень серьёзным: оно не было о сексе, это было почти буквальное предложение жить вместе. Засыпать поздно ночью и просыпаться утром в одной кровати, хоть это и было волнительное решение – делить с кем-то не только свою кровать, но и своё сердце. Присутствия Леви Эрвину всегда было мало, поэтому он решился.       — Ты говорил, что у настоящих воинов не должно быть любовников, — хмуро заметил Леви, отвёл взгляд в сторону, смутившись, что Эрвин так ласково целует его шею. — И я всегда был согласен с тобой.       С того момента, как Леви напомнил ему его же слова, Эрвин много думал об этом. Мысли эти переплетались и с мыслями о его солдатах, которые безоговорочно доверяют ему свои жизни, и о родственниках погибших бойцов, которые в любой толпе ищут светлую макушку, чтобы посмотреть в глаза Эрвину Смиту. Думал он о них с Леви, когда тот лежал рядом с ним в кровати, некрепко спал, почти обнаженный под тонким одеялом, отвернувшись от огнедышащего камина; думал каждый раз, когда Леви подходил к нему, сидящему в кресле, сзади и опускал свои руки на уставшие, напряжённые плечи; думал, когда Леви оставался с ним до утра.       Возвращаясь к реальности, Эрвин решил, что они далеко продвинулись: они понимали друг друга с полуслова, Леви чаще позволял целовать себя.       У Эрвина все движения до последнего были выверены, и от этого прописанного до мелочей сюжета он почти никогда не отходил. Пальцы его привычно и легко проскальзывали внутрь, растягивали; спешить Эрвин не любил: входил тоже медленно, заботливо, заполняя Леви постепенно.       Раньше он и не знал, что так идеально может быть с Человеком — так хорошо и правильно.       Лицо капитана Эрвин не видел, но он знал, что его глаза округлились от неожиданного толчка, зубы он стискивал, чтобы ни звука, и глубоко втягивал носом воздух.       — Не жалей сил, командор, — процедил Леви, обернувшись с таким вызовом во взгляде, что Эрвин даже решил, что его пытаются взять на слабо. Какая глупость.       Леви не нравилось, когда Эрвин с ним излишне нежничал и позволял себе фамильярности, он почему-то всегда хотел для себя справедливого и достойного отношения — в его понимании это было что-то грубоватое и сильное, впрочем, очень похожее на него самого. А Эрвин был уверен, что Леви просто боялся показаться слабым и падким на чужую мягкость и заботу, потому что считал, что это — удел женщин.       Впрочем, Эрвин мог совершенно искренне, без притворства «не жалеть своих сил». Двигался он быстро и размашисто, впечатываясь в ягодицы, с некоторым остервенением толкался в узкую задницу, когда взгляд в очередной раз падал на копну бумаг — раздражало, злость брала, что он не мог думать свободно, отдельно от своих проблем, которые материализовались в эту кучу бумаг рядом, которые мозолили глаза и одним своим видом доводили до исступления, от которого — либо бросить всё, либо выместить на чужом теле.       Навалился на Леви сверху, прижал его грудью к столу, продолжил чуть мягче, вминаясь, чтобы позволить себе заглянуть в лицо под собой: Леви был слегка взъерошен и разгорячен, но его лицо выглядело спокойно, только глаза поблескивали. Это оскорбительно: ни одобрений, ни замечаний, ни эмоций от Леви не дождёшься, хотя иногда по его выстраданному выражению было видно, что он сдерживал себя из последних сил. В отместку Эрвин толкнулся грубо, смотря прямо засранцу в глаза взглядом «а что если так сделаю?», ещё раз и ещё, пока не добился от Леви должной реакции: сдавленно промычал и дернулся задницей вверх — вполне себе однозначный жест.       Стол был хоть и старый, но крепкий, дубовый, не расшатывался и не скрипел — только в чернильнице плескалась о стенки чёрная жидкость. Бумага с края соскользнула на пол.       Эрвин рывком отпрянул и подтянул к себе Леви за талию; нахмурил широкие брови и ощутил этот прилив энергии, болезненный от недостатка; Эрвин крепко зажмурился, двигая завершающе уставшими бёдрами, затрясся, рассматривая за закрытыми веками мерцающие огни от прилившего к лицу жара, который — каплями пота по спине, вниз, вдоль позвоночника. Запрокинул голову, сквозь стиснутые зубы послышалось сдавленное мычание, преисполненное наслаждением; плавно качнул бёдрами вперёд, прежде чем окончательно выйти. В голове пульсировало и шумело — Эрвин восстанавливал дыхание глубокими вдохами.       Мысли очень быстро из мягких, ватных вернулись в холодный рассудок, и лицо мгновенно чем-то озаботилось. Задумчиво принялся натягивать брюки и застегивать пуговицы рубашки, на Леви посмотрел только вскользь. А Леви навязчиво прожигал его взглядом, обиженным и злым, поскорее набрасывая рубашку на свои плечи; почувствовал себя вновь как тогда, в первый раз, когда позволил Эрвину взять своё тело, когда не получил даже взгляда в свою сторону после всего, будто он был какой-то игрушкой в перерывах между работой. Леви ненавидел, когда Эрвин так делал.       — Вечно ты сам себе на уме, — огрызнулся и спрыгнул со стола. Одолевало желание врезать Эрвину, чтобы он наконец проснулся от своего вечного сна, где только он и его проблемы, и посмотрел на мир вокруг, но Леви всегда держал себя в руках в таких случаях и никогда бы не позволил себе срываться на нем. — Я пойду. Эрвин. — Последний раз произнёс он строго, в надежде обратить на себя внимание. Больше это было походило на отчаяние.       Эрвин уже устроился в своём кресле, готовый с головой погрузиться в бумаги. В свои новые нежданные проблемы, которые ему предстояло решить. Когда услышал своё имя таким тоном, рассеянно поднял голову и обомлел: Леви стоял перед ним в одной рубашке, прижимая к груди свои вещи, уголки губ поникли, будто вот-вот по щекам скатятся слёзы. Какой же Эрвин мудак.       — Иди сюда, — позвал Эрвин, опомнившись в последний момент, и прихлопнул ладонью по своему колену.       Леви выдержал несколько секунд — мучительных, но все же сделал шаг навстречу. Вещи оставил на столе, а сам полез в ящик и выудил оттуда тяжелую стеклянную пепельницу и сигареты. Курил он редко, потому что запах дыма раздражающе сильно въедался в одежду и волосы.       Эрвин напрягся, не веря в то, что ему удалось реабилитироваться в глазах Леви настолько быстро. В сторону бумаг он больше смотреть не смел, только за Леви наблюдал, как он, сгорбившись перед пепельницей, закуривал сигарету. Обиделся.       — Садись, — снова предложил безуспешно; пришлось силой, за бока тянуть его на себя и усадить к себе на колени. Леви молча курил, даже не оборачиваясь к Эрвину, который смотрел в его затылок беспомощно, рукой потянулся к чужому плечу, чтобы сдавить для успокоения или расслабления — ещё не решил, но Леви упорно игнорировал его прикосновения.       — Леви, прости, — снова попробовал Эрвин кротко, — повернись ко мне.       Леви сосредоточенно пялился перед собой, раздумывая: а может, стоило плюнуть командору в лицо? Хоть раз? Чтобы он наконец понял, что его извинения ничего не значат, когда он всегда делает одно и то же. Может, стоило уйти? И раз и навсегда оборвать этот заезженный вдоль и поперёк сценарий?       — Чего тебе? — повернулся Леви неохотно.— Я никогда не понимал тебя.       — Ты врешь. Ты отлично меня понимаешь, — произнёс Эрвин, уверенный, и эти слова будто бы оживили Леви: он мгновенно сменил позу, оседлав Эрвина, чтобы глаза в глаза.       Леви смотрел на него с претензией, несогласно, с протестом, но это ничего не значило, пока он молчал. Он и сам знал, что спорить бесполезно, и покорно молчал. Сигарета во рту тлела и грозила осыпаться пеплом вниз, на одежду, но Леви вовремя потянулся, чтобы загубить ее в пепельнице. И это был тот самый — жест покорности, когда он отвёл взгляд, чтобы сделать это, и отвлёкся от темы только внешне. Внутри этот вопрос всё ещё зрел. Но сейчас было не время — Леви сомневался, что его вопрос когда-то разрешится. А может, это было к лучшему, и не нужен ему был ответ. Не сейчас.       — Останешься здесь сегодня? — Эрвин заботливо попробовал руками воротник чужой рубашки, влажный от дождя. — Нам нужно кое-что обсудить.       — Бумаги, которые я принёс? — Леви покосился на стол. Он знал, что несёт Эрвину что-то важное, но не позволил своему любопытству взять верх и прочитать их первым.       — Да, — взгляд у Эрвина стал немигающий и отчуждённый.       Леви не мог отказать – сил больше злиться не было. Эта бесконечная недосказанность стала чем-то повседневным, даже комфортным, чем-то вроде их изюминки — слишком привычной, чтобы ее лишаться. Говорить прямо и открыто никто из них не был готов — могли только ходить извилистыми тропинками, не касаясь сути. Не договаривать, не понимать, игнорировать, но наслаждаться тем, что было. Эрвин был неисправим. Для него вопрос Разведки и его командования был первостепенным. И никогда за это Леви не судил его. Он и сам знал, что первее их с Эрвином — проблема человечества, и если с ним всё будет в порядке, то и они когда-нибудь найдут покой в этом безумном мире.